Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 5 – Сергей Орлов

Отсмеявшись, он вытер лицо ладонью и снова стал прежним, прямым и сухим. Но смотрел на меня теперь совсем иначе — так смотрят не на диковинного столичного гостя, а на человека, с которым, глядишь, ещё придётся встать плечом к плечу. Ну или хорошенько напиться по случаю.

Я уже собирался сказать что-нибудь необязательное, чтобы закрыть тему, когда дверь снова отворилась.

На пороге стоял один из гвардейцев Ярцева — тот самый, что последний час караулил амбар, где держали Тихона. Лицо у него было такое, будто он только что увидел покойника, встающего с погребального костра. Красное, здоровое лицо служаки разом сделалось цвета непропечённого теста.

— Господин поручик… — выговорил он, и голос у него сел. — Вы бы… вы бы подошли. Там это… старик очухался.

— И что с того? — Ярцев уже поднимался, чувствуя неладное по одному тону. — Очухался и очухался. Пусть сидит.

— Так он говорит, господин поручик. — Гвардеец сглотнул. — Только он не по-своему говорит. Голос не его. И… и он вас зовёт, господин Морн. По имени. Хотя откуда бы ему ваше имя знать.

В доме стало очень тихо. Смех, ещё минуту назад стоявший под потолком, будто выдуло сквозняком, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивает фитиль да скребётся где-то под полом мышь.

А я-то думал, что выжег эту пепельную дрянь из старика подчистую. Видать, не до конца.

Я поднялся из-за стола.

— Показывай, — сказал я гвардейцу.

Ярцев уже был у двери, на ходу перетягивая перевязь так, чтобы рукоять оказалась под ладонью. Спорить я не стал. Толку от его сабли против того, что могло сейчас сидеть в старике, было немного, но человека, который в трудную минуту тянется к оружию, а не пятится к стенке, я уважал в любой жизни.

На улице уже стемнело. Ольховка отходила ко сну: где-то мычала недоеная скотина, в дальней избе плакал ребёнок, над крышами стояла тонкая и бледная луна. Амбар темнел на отшибе, у самого забора. Двое гвардейцев мялись у входа с факелами, и по тому, как они жались друг к другу, было ясно, что внутрь заходить им совершенно не хотелось.

— Давно это с ним? — спросил я на ходу.

— Да только-только, — зачастил гвардеец. — Тихий был весь вечер, сидел, в стенку смотрел. А тут вдруг заговорил. Мы сперва решили, бредит. А как имя ваше назвал, так у меня, извиняюсь, всё нутро и опустилось.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло сеном и пылью, а поверх этого тянуло холодком, какого в жилом амбаре взяться неоткуда. Свет факела шарил по стенам, выхватывая из темноты то, что тут годами копилось и ржавело без дела. В дальнем углу, на куче соломы, сидел Тихон.

Тот же ссохшийся старик в мятой рубахе, каким я его пленил в храме. Голова опущена, руки на коленях, и выглядел он настолько мелко и жалко, что было бы глупо его бояться.

Впрочем… расслабляться тоже не стоило.

— Тихон, — позвал я.

Старик поднял голову.

Из-под седых бровей на меня смотрели два ровных чёрных провала, без белка, без радужки, без дна, будто кто-то аккуратно выел глазницы изнутри и налил туда темноты.

Оно смотрело на меня спокойно. С ленивым, сытым любопытством.

— Морн, — сказало оно голосом, который был чем угодно, только не голосом тщедушного деревенского старика. — Наконец-то…

Сухие губы Тихона растянулись в улыбке, которая ему никогда не принадлежала.