Книга Тень Голема, страница 44 – Анатолий Леонов

— Третьего дня скончался думный дьяк, Петр Алексеевич Третьяков. Знал его?

— Ну как знал? – скривился Феона. – Виделись раньше. Что с ним? Болел?

— Да нет, здоров был. В один день собрался! С утра в Ближней думе околачивался, потом в Посольском приказе посланников голландских принимал, а после обеда лег почивать и уже не проснулся!

— Полагаешь, помог кто?

Проестев равнодушно пожал плечами:

— Кто знает? Смерть в глаза не смотрит, а за спиной стоит: отвернешься от недруга – и вот она!

— Убедительно! – улыбнулся отец Феона. – Тело где?

— Тело?

Проестев изумленно посмотрел на монаха.

— В земле, где еще? Мы что, нехристи? Не пошлый мужик прижмурился. Тут думный дьяк ноги задрал! К тому же не было у него примет опоения зельем. Проверили. Не затем тебя звал!

Проестев вывалил содержимое одного из ларцов прямо на стол. Россыпь писем, меморий^[52] и грамоток горкой легла перед отцом Феоной. Он взял одно, развернул и посмотрел на свет.

— Тайнопись?

— Как видишь! Степанов при дознании в тайнике под половицей сыскал. Чутье у него на это, что ли?

Феона с удивлением посмотрел на начальника Земского приказа.

— Ты вроде недоволен, Степан Матвеевич?

— Пустое! – отмахнулся тот. – Ты не принимай беспокойство за досаду. Знаешь ведь, людям такого чина, как Третьяков, тайнопись государевым указом запрещена была. На тебя одна надежда, Григорий Федорович; говорят, что в этом деле лучше тебя никого нет!

Отец Феона невольно улыбнулся лестным словам чиновника, больше не пытавшегося изображать из себя перед монахом важного барина.

— А твои, что же, не смогли?

— Коли смогли, я бы тебя не звал! – скривился Проестев. – Мы всех людишек Посольского приказа с пристрастием допросили. Никто не знает шифра Большого Страуса!

— Кого?

— Это прозвище такое у Третьякова было. Говорят, сам себе придумал!

— Занятно! Ну давай посмотрим, что это за страусовая тарабарщина?

Феона, подобрав полы монашеской однорядки, уселся на лавку и стал разбирать бумаги, внимательно изучая и раскладывая их по разным сторонам стола. В результате получилось две большие стопки, одну из которых он разбил еще на три более мелких. Закончив с раскладкой, он молча откинулся на лавке, прижавшись спиной к холодной стене подклета, и сильно задумался.

— Ну что? – не выдержал Проестев.

— Это анбур, – вымолвил монах, не отрывая отрешенного взгляда от лежащих перед ним писем.

— Что?

— Пермское письмо. Его лет двести пятьдесят назад святой Стефан Пермский создал для зырян, но дело как-то сразу не пошло, и азбуку почти забыли. Зато в моей молодости, еще при государе Иване Васильевиче, стефановским письмом часто пользовались московские писцы и приказные подьячие – буквы они писали пермские, а слова русские. Все просто.

— Ну вот же! – оживился за спиной Проестева приунывший от томительного ожидания Степанов. – Я говорил, что Григорию Федоровичу эта загадка на один зубок! Раз, и нету!

Феона строго посмотрел на торжествующего дьяка.

— Погоди, Ванька, раньше времени мне акафисты читать.

Он указал на разложенные на столе стопки писем.

— Здесь две разные литореи, писанные тремя людьми. Непросто все.

Проестев напряженно вглядывался в лицо монаха.

— Разобраться сможешь?

— Попробую.

Феона осмотрелся и невозмутимо добавил:

— Света бы сюда побольше!