Книга Дела минувшие, страница 119 – Николай Свечин

— Я постараюсь. Но в седьмом классе трудно влиять на начальство.

— А вы попробуйте. Вон как Дурново откликнулся на вашу телеграмму.

— Эх, Павел Федорович… – Лыков грустно улыбнулся. – Дать пинка и дать денег – разные вещи.

Пора было откланиваться. Генерал-майор спросил у надворного советника:

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Трясти Звенцова. Другого пути нет. Если бы имелась агентура, иное дело. Но…

И сыщик взялся за арестованного. Он вызвал его на допрос, бросил на стол перед ним телеграммы и начал так:

— Конец тебе, дурак. Доигрался.

— Это почему же?

— Звенцов! Я все знаю!

По лицу бродяги пробежала гримаса, но он взял себя в руки:

— Не понимаю, о чем вы, ваше высокоблагородие. Моя фамилия Перегородкин.

— Да? А еще Смирнов, Лобзиков и Полудкин. Я кого-то забыл?

Арестованный начал перебирать телеграммы. Прочитал, сложил в стопку и заявил:

— Разве я виноват, что всякая сволочь ко мне липнет? А у меня это есть… чувство достоинства.

— Они к тебе липнут или ты к ним? Игнашка, не завирайся, дрянь.

— Срамите, срамите честного человека… Знаете ведь, что я не могу вам ответить тем же. Не стыдно?

Лыков начал заводиться:

— Это мне должно быть стыдно? Четыре отнятые жизни! Если поскрести, то их на тебе окажется больше. Но для каторги уже достаточно. Так что готовься, поплывешь на Сахалин, в Воеводскую тюрьму. Похлопочу за тебя, чтобы в самое пекло сунули, где долго не живут.

— Грех на вас будет, ваше высокоблагородие. Потом, я ведь наказание за те дела уже отбыл. Два раза за одно и то же не сажают.

— Черта в чемодане не строй, сам все понимаешь, – резко осадил Звенцова сыщик. – Отбыл незаслуженно легкое, и это теперь не в счет. Шел не как рецидивист – раз. И смягчающие вину обстоятельства тебе приписали по ошибке. Был умысел, был. Четыре умышленных! Теперь любой судья с этим согласится. Так что каторги не миновать. Но если станешь со мной разговорчивым, обещаю смягчение. Например, вместо Дуэ поедешь в Корсаков, там теплее и режим мягче. Ну?

Однако опытный бродяга не поддался:

— Знать не знаю, ведать не ведаю, что вы имеете в виду. Жил под чужим именем, признаю. А телеграммы ваши… Вы сначала докажите. Мало ли на свете похожих людей? Не мне одному банки ставили.

Надворный советник лениво отмахнулся:

— Как знаешь. Сам выбрал себе мучительную смерть. В Воеводской тюрьме содержатся штрафные и склонные к побегам. Кладбище там – до самого моря… Скажи, где ты жил во Владивостоке?

— В номерах Гусакова на Пологой улице.

— А чем занимался?

— Чем попало, ваше высокоблагородие. Даже милостыню собирал с голодухи.

— Знакомых имеешь?

Бродяга с пафосом ответил:

— Один я на этой земле…

— Не хочешь признаваться? Ладно, сам все узнаю. На пятнадцать лет я уже отыскал, теперь займусь, чтобы дали тебе, гадине, бессрочную. Чтобы ты уже никогда не увидел воли. Вот как меня разозлил. Сейчас ступай в карцер, на хлеб и воду, пока не поумнеешь.

— Не положено, я подследственный, а не осужденный! Прокурорский надзор запретит! – заверещал убийца.

— Плевал я на прокурорский надзор. Брысь в карцер!

Звенцова увели, а сыщик отправился к полицмейстеру:

— Федор Иванович, что за номера Гусакова на Пологой? Все ли там чисто?

— А вам зачем знать? – удивился Петров.

— Да наш убивец в них проживал. Кто-то к нему ходил, с кем-то он водил знакомство. Надо, чтобы Гусаков дал показания на сей счет. Есть у вас, чем его прижать?