Книга Банда Кольки-куна, страница 56 – Николай Свечин

— Бог не добрый, он строгий.

— Нет и еще раз нет! Если не добрый, то и не Бог. Значит, он тут не при чем. И надо самому себя по правде равнять, на нее да на товарищей надеяться. Все, что тебе нужно, есть на земле. Только сумей осознать и решиться. Вот я осознал и решился.

— На что? — уточнил коллежский советник.

— На борьбу. За правду.

— Так. Что такое правда по-твоему? Ведь у каждого она своя.

— Согласен. Помещичья очень даже от крестьянской отличается.

— И как их все согласовать, эти разные правды?

— Не знаю, — сознался правдолюбец. — Зато знаю другое: для России справедливо будет так, как я надумал.

— Что должна быть мужицкая власть, а другая вся не годится?

— А сам рассуди, Алексей Николаич, — разволновался Куницын; видно было, что этот вопрос очень для него важен. — Ежели из десяти человек в государстве восемь — это крестьяне, то какая еще может быть власть? Только мужицкая. А у нас что деется? Помещики да купцы правят. К черту ее такую!

— И ты, очнувшись после могилы, решил бороться?

— Так точно. Бога нет — это первое. Ничего бояться не надо — это второе. И за правду следует биться — это третье. Вот тебе мой манифест. Убедил я товарищей, и решили мы создать тайное крестьянское общество. Ну, Зот из городских, но мы его приравняли. А тут как раз японцы нам говорят, что домой поплывем, они нас отпускают. То, что надо! Приплыли и теперь готовим революцию. А ты говоришь, мы сдаваться должны. Хрен тебе!

— Расскажи подробнее, как ты видишь будущее государство?

— Пока не все ясно вижу, — вздохнул вождь. — Знаний не хватает. Мы тут как начали агитацию, потянулись ко мне другие революционеры. Звали к ним присоединиться. Первые пришли эти… Как их? Социал-демократы. Но они мне не понравились. Начетчики какие-то, талдычат одно и то же. И потом, у них главное сословие — пролетариат, а не крестьянство. Выгнал я их, только бомбу принял в подарок, а самих выгнал.

— Так это ты с их бомбой во Второй участок заявился?

— Ага.

— Где она сейчас? — забеспокоился сыщик.

— Здесь, под столом лежит.

— Ты с ней осторожнее, сам не взорвись. Такие случаи уже были.

— Знаю, — отмахнулся атаман. — Слушай дальше. После социалистов явились анархисты. Но они глумные^[46], жизни не ведают. Затем эсеры. Эти поинтереснее, у них крестьянство в почете. Землю у помещиков отнять и мужикам отдать — правильно. Но сами какие-то мутные, белоручки, дай им соху, так они не сообразят, что с ней делать.

— Не понял, — остановил собеседника Лыков. — Эсеры, что ли, тебе показались слишком интеллигентными?

— Слово ты какое завернул. Поясни, что оно значит?

— Ну, образованными, грамотными.

— Против грамотности я ничего не имею, — возразил Колька. — Но книжные люди не должны крестьянином командовать. Он их кормит, а не они его!

— Как же ты будешь управлять государством без книжных людей? И вообще, кто в твоей модели свой, а кто чужой?

— А я тебе отвечу. Свои — это мужики, те самые, которых большинство в державе. Кто руками работает, тоже свои. Пролетариат, там, или еще есть полезные люди разных ремесел.

— А инженеры?

— Они тоже нужны. Без них мост не построишь и железную дорогу не пустишь, это я понимаю.

— Так. А купцы?

— Купцы пускай торгуют, без них жизнь остановится. Но вот только почету им такого не будет, как сейчас. Вон жиды у нас тоже торгуют, а прав у них нету. Пусть и наши купцы будут как жиды.