Книга Ночные всадники, страница 34 – Николай Свечин

Яковлев был старше Лыкова и чином, и возрастом и совершенно не зависел от Департамента полиции. Но он понимал, что надворный советник сейчас пойдет к Баранову и все расскажет. А тот, конечно, примет сторону петербуржца. Губернатору важен исход дела. Чтобы в городе было спокойно. Яковлев лишь исправляет должность. И вопрос о том, станет ли он полноценным полицмейстером, отложен на осень. Когда закроются и выставка, и ярмарка, и начальство начнет делать выводы. И тогда рапорт Лыкова может оказаться решающим.

В итоге через час в кабинет полицмейстера вошел старик семитской наружности.

— Здравствуйте, Гораль Хаимович!

— Какая радостная встреча! Алексей Николаевич, таки сколько лет прошло!

— Шестнадцать, Озорович, шестнадцать.

— Как быстро летят годы… Вы уже, я слышал, надворный советник? И были даже камер-юнкером?

— Все верно.

— А Павел Афанасьевич умер, светлая ему память?

— Умер.

— Ах, как жаль! Весьма-весьма достойный был человек. Всегда умел войти в положение бедного еврея!

— Гораль Хаимович, а ведь вы нам снова нужны!

— Я? Старый-пожилой, никому не интересный человек?

— Именно. Дело вот в чем: надо нам изловить одного… вашего коллегу. Тоже блатер-каина, как и вы.

— Ну я вас умоляю, Алексей Николаевич! К чему эти обвинения?!

— Таки я продолжу. Он приехал из Москвы. Фамилия его Саласкин.

— Саласкин? Не знаю такого.

— Надо, чтобы узнали. И чтобы он купил у вас вещи.

— А… По-ни-ма-ю!

— Вот. Сообщу также, что указанный Саласкин – маклак известного убийцы Разъезжалова.

— Того, что лично задушил маленького ребенка?

— Да.

— Ой, какой нехороший, какой подлый человек!

— Вот вы нам и помогите его поймать. Разъезжалов бежал из Нерчинска. Он сейчас в городе, и с ним еще двое каторжных. А Саласкин может нас на них вывести.

— Алексей Николаевич, но мне-то это зачем?

— Ну как же! Уберете нашими руками конкурента. Ишь приехал сюда краденое скупать! Так и вам ничего не останется.

— Это понятно. А еще для чего?

— Чтобы полиция и дальше смотрела сквозь пальцы на ваши старческие безобразия.

— Вот! – Блатер-каин просиял. – Я хотел, чтобы эти слова произнесли в присутствии господина полицмейстера.

Яковлев, красный как рак, натужно просипел:

— Я подтверждаю слова господина Лыкова.

— Теперь можно работать, – констатировал Озорович-Пушкин, поворачиваясь к Алексею. – Вы сказали, он из Москвы?

— Да.

— Тогда я знаю, как к нему подойти.

— Учтите, вещи должны быть очень хорошие.

— Молодой человек! Вы будете учить меня торговать?!

После этого события завертелись с невероятной быстротой.

Саласкин цедил чай с ромом в трактире «Тулон», когда к нему вдруг подсел пожилой, чисто одетый еврей.

— Егор Савватеевич?

— С кем имею честь?

— Меня зовут Озорович Гораль Хаимович. Может, слышали?

— Не приходилось.

— Ай-ай! Старею. Но это не важно. Я здешний купец по ювелирной части. А об вас знаю от Бернштама.

Саласкин сделал почтительное лицо. Иуда-Шмуль Бернштам был крупнейший московский блатер-каин.

— Он мне сказал, что с вами можно делать дело, – продолжил собеседник. – Если быть точным, Иуда отозвался так: жадность Саласкина имеет разумные границы.

Москвич улыбнулся. Выражение было в духе знаменитого маклака.

— Что-то имеете предложить?

— Да. Пять серебряных вещичек от закусочного прибора, очень изящных. В Нижнем за них не дадут настоящую цену.