Книга Смертельные ловушки, страница 84 – Кэй Клевер Стрэхен

— Давайте покороче, – предложил мистер Лаки.

— Да. Она предъявила мне расшитую бисером сумочку – никаких сентиментальных чувств к подобному предмету быть не может. Также она изобразила робость и отвращение к ломбардам. Было предложено, что сумочку заложу я, а после мы позавтракаем. Завтрак! Нет никаких сомнений: во времена Исава хлеб и чечевичная похлебка были как тосты с маслом в наши дни.^[20] Итак, меня, конечно, бросили в тюрьму…

— Вас? В тюрьму?

— Сумочка была украдена за два дня до того – во время дорожного ограбления. Сама по себе она ценности не представляла. Но в ней были три бриллианта, платиновые кольца, сапфировый браслет, золотая косметичка и несколько сотен долларов. То, что дамы берут с собой в поездку. Причем леди и джентльмен, которых ограбили, были важными пташками.

— Вы что, не могли выдать им ту женщину из парка? Которая мать и все такое?

— Ох, конечно же нет! Я говорил, говорил и говорил о ней. Но в их руках был я. И я отлично подходил к роли арестованного. Методы полиции… на днях я уже говорил о них.

— Но если та женщина из парка получила деньги, украшения и все остальное, то почему она оказалась там – голодной и так далее?

— Да не было у нее ничего из содержимого сумочки. Либо она нашла ее там, где ее выбросил вор, либо ей кто-то подарил сумочку.

— Тогда она была совершенно невинна.

— В этом смысле да. Но она знала, что делает. Она была осторожна. Ждала у ломбарда и наблюдала через окно. И когда оценщик велел мне подождать, а сам взял сумочку и прошел в подсобное помещение, она исчезла; я же знал ее совсем мало и не стал разыскивать ее, оставшись, чтобы познакомиться с полицейским. С тех пор они мне совсем не нравятся.

Мистер Лаки сочувственно поцокал языком:

— Полагаю, с этого момента вы начали опускаться?

— Опускаться? Нет. Не вполне. В тюрьме я читал Уордсворта, Мильтона, Библию. Я чрезвычайно начитан. Да будут благословлены библиотеки…

— Продолжим, – одернул его мистер Лаки. – Продолжим.

— На чем я остановился?

— На библиотеке – насколько я понял, тюремной.

— Два года и восемь месяцев. На все это время нужно было устроить, чтобы кто-то получал письма от Блайт и пересылал их мне, а потом отправлял ей мои ответы.

— Она не знала о вашем… несчастье?

— Не знала. Это бы её расстроило, даже если бы она была способна сохранить это в секрете. А если бы она проговорилась (а она могла), это разрушило бы ее семейную жизнь. Стоит ли мне описывать ее мужа и его семью? Восемнадцать человек родни… Нет? Ну, может, позднее. О письмах. Мне могли помочь несколько человек, но я был с ними знаком. Джастина я не знал, то есть я не видел его с тех пор, когда он был мальчишкой. Он был сыном моего брата. Я нашел его адрес в справочнике и написал ему. И он с готовностью согласился помочь с письмами. В то время он был женат на Коре. Время от времени она писала мне, присылая всякие мелочи. Она была хорошей девушкой; слишком хорошей для Джастина. Между нами завязалась дружба. Выйдя из тюрьмы, я отправился в Сан-Франциско. Джастин прислал мне билет. В чем дело?

— Ни в чем, – ответил мистер Лаки и вздрогнул еще раз.

— Джастин помог мне устроиться сторожем в одном из доков. Они с Корой жили на другом берегу залива. А я – здесь, в городе, так что виделись мы не часто. Я прожил здесь с полгода, когда Джастин пришел ко мне с просьбой выполнить для него ещё одно неприятное задание. Я уже дважды это делал, и подумал, что той благодарности, которую я испытывал по отношению к Джастину, недостаточно для третьего раза. Я заупрямился. Совсем немного, самую малость. Но Джастин заявил: если я не выполню его задание, он сообщит мужу Блайт и его семье, что я – бывший заключенный, а сама Блайт – незаконнорожденная. Может показаться, что одно не лучше другого, но, как ни странно, это не так. Поскольку вы не захотели выслушать описание этой семьи, вы и представить себе не можете, что значили бы для Блайт подобные разоблачения. К тому же она ждала ребенка. Я выполнил задание Джастина. И с тех пор я выполнял все, что бы он мне ни велел. На следующее лето Джастин развелся с Корой. Ему удалось удержать за собой опеку над Виктором – из жалкой злобы, не более. Он никогда не беспокоился о ребенке; у него было не на кого оставить его, и он был беден. Мне пришлось оставить свою работу вместе с самостоятельной жизнью – я переехал в квартиру, чтобы нянчиться с Виктором. Мне было предоставлено питание и комната, но никакой зарплаты. Тем летом клиент Джастина расплатился с ним остатками нераспроданной продукции: отбивной говядиной, черствыми крекерами и консервированной вишней. Так что мы три месяца прожили на этой диете, и Виктор совсем захирел. А я тосковал по тому, как легко и спокойно было в тюрьме. Со временем материальное положение Джастина улучшилось, и условия жизни становились терпимее; но вот его тирания усилилась. У него появилось больше времени, которое он стал уделять развитию садистских наклонностей. Однажды, при гостях, он устроил целую церемонию, в течение которой он установил на дверях засовы. Просто чтобы помучить меня. Мистер Лаки, пока Джастин не умер, я полагал, что хочу его смерти больше всего в этой жизни или даже в следующей. Бессонными ночами я представлял себе мир без Джастина, мир, в котором Блайт и ее семья были бы в безопасности. Но общеизвестно, что несбыточные желания, даже самые страстные, в конце концов проходят, а их исполнение приводит к открытию: главное проклятие старости в том, что привычки настолько въедаются в нас, что без них уже никуда. Так что я говорил правду, когда заявлял, что отдал бы свою руку, лишь бы Джастин снова был жив. Также я совершенно искренне признаю: тоска по нему и по его немногим хорошим качествам сильнее моей ненависти к его угрозам и тирании. – Мистер Фисби сжал рукой дрожавшую нижнюю губу и отвернулся. – Я совсем одинок.