Книга Ада 2, страница 90 – Гала Мрок

— О том, что ты устал, — тихо напоминает Кайл.

— Да… — кивает старик. — Устал. Больше не могу терпеть. Кайл, ты должен помочь мне уйти. Я не хочу больше мучиться. Не хочу гнить заживо.

Кайл не отводит взгляда. Не пытается найти слова, чтобы отговорить его. Просто сидит, прямой, собранный, будто не имеет никаких чувств.

— Яма… — продолжает Санчес. — Яму я себе выкопал. За сараем. Земля там мягкая, я ещё по силам был… Если сможете — закопайте. Если нет…

— Закопаем, — Кайл сжимает его плечо.

Я сжимаю кулаки. Внутри всё вопит, требует сказать «нет, мы не сделаем этого, мы не убьем тебя», но я затыкаю этот крик. Потому что вижу: для него это не просьба о смерти — это просьба о покое. О конце боли и мук.

— Спасибо, — шепчет старик. — Не бросайте лошадей.

— Мы заберем их, — говорит Кайл. — Будем заботиться как положено. И сделаем всё, как ты просишь.

Старик прикрывает глаза. На лице — облегчение, будто он наконец-то услышал именно те слова, которые ему были нужны, чтобы отпустить этот мир.

— Спасибо, дети. Спасибо вам. Джону привет… Он воспитал хороших, достойных людей.

Крепче сжимаю его руку — ледяную, тонкую, в узлах вен, и искренне говорю:

— Мистер Санчес, спасибо вам за всё. Спасибо за детство. За то, чему вы нас научили. За то, что ругали, когда надо. И… и простите нас за всё, — проглатываю соленый ком, который мешает говорить.

Санчес прокашливается.

— Прощаю, милая. Прощаю. И вы простите старика, — он переводит взгляд на Кайла. — Лошадей я накормил и напоил. В яслях ещё сено, а воду я менял утром.

— Понял, — коротко кивает Кайл. — Сделаем.

— Пора, сынок, — выдыхает Санчес. Его голос становится тише, будто силы уходят с каждым словом.

Он поворачивается ко мне, смотрит прямо, спокойно:

— А ты, детка, иди в дом. Приготовь поминальный ужин. Там… в холодильнике найдёшь, с чего состряпать. И… — он чуть улыбается, — сделай так, чтобы было вкусно. Хочу, чтобы последнее, что останется после меня, не было гребаным дерьмом.

Смотрю в его мудрые глаза и восхищаюсь этой внутренней силой. Человек знает, что сейчас умрет, но не истерит, не рыдает. Держится с достоинством — и даже сейчас думает о других. Думаю, мало кто подумал бы о лошадях, будучи на смертном одре. Мало кто стал бы шутить, просить о вкусном ужине, переживая о его вкусовых качествах. Слава и хвала мистеру Санчесу.

— Хорошо, — шепчу, сглатывая слёзы. — Я сделаю. Всё сделаю.

Кайл чуть наклоняет голову. Он не спорит, не пытается переубедить старика. Он просто принимает этот тяжёлый, взрослый, страшный выбор и берёт на себя ту часть, которую должен взять настоящий мужчина.

— Иди, — тихо говорит он мне, не глядя. — Мы тут… мы тут закончим. А ты займись делом. Это важно. Для Санчеса важно.

Киваю, потому что говорить уже не могу. Встаю, ноги кажутся ватными, но я заставляю их двигаться. Делаю шаг, потом ещё один. Лошади снова тихо фыркают. Одна из них чуть наклоняет голову, и я на секунду останавливаюсь, протягиваю руку, касаюсь её тёплой, бархатной морды:

— Я завтра вернусь. Вернусь и позабочусь о тебе. Обещаю.

В последний раз смотрю на Санчеса:

— Прощайте мистер Санчес.

— Прощай, Ада Фарт. И не вздумайте горевать! Я не люблю эту херню, — он дарит мне последнюю усталую улыбку

Выхожу из конюшни. Холодный ночной воздух бьет в лицо, отрезвляет, заставляет сделать глубокий вдох. Небо всё так же усыпано звёздами, будто ничего не изменилось. Но изменилось. Всё изменилось.