Книга Фоллаут: Московский Гамбит, страница 122 – Джон Сан

«Маяковская» гудела, как растревоженный улей. Прибытие профессора Давыдова, человека-легенды, который, по слухам, мог вернуть им свет и тепло, породило новую волну надежд. Люди шептались, строили планы, обсуждали будущее. Но эта надежда была горькой, омраченной свежей потерей. Рыжий, их Рыжий, веселый, веснушчатый парень, который всегда был готов прийти на помощь, который так верил в лучшее… его больше не было. И эта потеря тяжелым камнем легла на сердце каждого жителя «Маяковской».

Возвращение «блудного сына» состоялось. Седой принес на станцию не только спасение в лице профессора Давыдова, но и горечь утраты. Такова была цена их последней, отчаянной надежды. И эту цену им всем еще предстояло осознать и пережить.

А впереди была еще долгая, тяжелая работа. И неизвестность. Потому что Анклав не простит им этого поражения. И полковник Воронцов, Седой это знал точно, уже готовил свой ответный удар. Война еще не была окончена. Она только вступала в новую, еще более опасную фазу.

Прошло два дня с тех пор, как Седой и профессор Давыдов вернулись на «Маяковскую». Два дня, наполненных для станции смесью скорби по погибшему Рыжему и робкой, почти немыслимой надежды, связанной с прибытием загадочного ученого-гуля. Седой понемногу приходил в себя — рана на плече, обработанная тетей Полей, затягивалась, а тяжелый, беспамятный сон, хоть и не принес полного забвения, все же немного восстановил силы. Он почти не выходил из своей каморки, молча переживая потерю и пытаясь осмыслить все, что с ними произошло.

Профессор Давыдов же, наоборот, после нескольких часов отдыха и первой за долгое время нормальной еды (если можно было назвать нормальной едой грибную похлебку и кусок вяленого мяса кротокрыса), несмотря на свою крайнюю изможденность, проявил недюжинную активность. Он потребовал немедленно показать ему вышедший из строя генератор и все технические помещения станции.

Ирина Петровна, Игнат Матвеич, и даже Седой, которого Давыдов лично попросил его сопровождать, устроили ему подробную экскурсию по «хозяйству» «Маяковской».

Старый геотермальный преобразователь, некогда бывший сердцем станции, теперь представлял собой печальное зрелище — груду мертвого, холодного металла, покрытую слоем пыли и ржавчины. Матвеич, смущаясь и запинаясь, как студент на экзамене, рассказывал Давыдову о его истории, о бесчисленных ремонтах и усовершенствованиях, которые они пытались делать из подручных средств.

Давыдов слушал внимательно, задавал короткие, точные вопросы, осматривал каждый узел, каждую трубу, каждый самодельный хомут. Его костлявые пальцы с удивительной для его возраста и состояния ловкостью пробовали на прочность соединения, проверяли состояние изоляции, ковырялись во внутренностях распределительных щитов. В его выцветших глазах горел знакомый Седому огонек — огонек ученого, столкнувшегося с интересной задачей.

«Мы его латали, как могли, профессор, — виновато говорил Матвеич, показывая на очередной кустарно приваренный патрубок. — Из старых запчастей, из того, что под руку подвернется… Но он свое отжил. Ресурс полностью выработан.»

«Понимаю, коллега, — Давыдов неожиданно тепло посмотрел на старого инженера. — Вы сделали настоящее чудо, что эта… эта конструкция вообще столько проработала в таких условиях. Мое почтение вашему упорству и смекалке.»