Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 111 – Миф Базаров

Никто не двинулся.

Открыться другому инквизитору при нашей работе — всё равно что раздеться посреди площади.

Я кивнул напарнице.

— Мы с Марией, — сказал я.

— Идём, — сказала она раньше, чем Соколов успел ответить.

Не потому, что нам нечего скрывать друг от друга. Как раз наоборот.

Я бросил взгляд на наручные часы: пятнадцать минут третьего. До ритуала ещё сорок пять минут, должны успеть.

Внутрь мы вошли вдвоём, в шаге друг от друга.

За проёмом начиналась лестница наверх в три плеча. Фонарь не понадобился: швы кладки светились сами, и воздух здесь был сухой и слегка спёртый.

Лестница перешла в коридор, который кончился круглым пустым залом.

Как только мы дошли до его центра, свет погас.

Запахло горькими травами, воском и чем-то смолистым.

Я стоял в дверях отцовского кабинета, всегда полутёмного, а отец сидел спиной к окну над книгой, и в колбе на спиртовке у него тихо кипела какая-то жидкость. Он поднял голову, кивнул мне и вернулся к книге.

— Мой отец, — сказал я. — Юрий Семёнович.

На кухне мать раскладывала пирожки на противень. Руки в муке, мука на щеке, она смахнула её тыльной стороной ладони и только больше испачкалась.

— А это мама.

За спиной закричали: двое младших делили место у окна, старшая пыталась растащить их за шиворот и кричала громче обоих.

— Братьев и сестёр у меня четверо.

Шло всё само собой: ноги несли, рот говорил, а я только смотрел.

— Перед ужином погуляю, — сказал я от двери.

Море на Сахалине всегда рядом. Под ботинками скрипела мокрая галька, тянуло водорослями, над водой орали чайки. Вечер стоял тихий, с низким солнцем.

Минут пять я шёл спокойно, а потом узнал берег.

Не берег вообще, а этот вечер, это солнце, садившееся над морем, и эту воду. Восемнадцатое сентября, тринадцать лет назад. Это был единственный день, который я знаю по минутам.

Я обернулся.

Окна светились, и в ближнем двигалась тень.

Потом там выстрелили.

Два раза, потом сразу ещё, и на выстрелы наложился крик — тонкий, детский, оборвавшийся на середине.

Я побежал, побежал так, как только хватало сил.

И на бегу, шагов через двадцать, внутри у меня что-то полыхнуло. Я тут же понял: раскрылся источник. Меня наполнило силой до самых краёв и тут же выпило досуха.

Я упал в кустах, так и не добежав до дома. До крыльца не больше тридцати шагов. Пальцем двинуть не мог.

Дальше урывками. Крики в доме. Смех — его я помню лучше всего, потому что смеялись весело и в то же время злобно. Ноги в сапогах прошли мимо по тропинке. Человек без рубахи на крыльце ко мне спиной, и я увидел татуировку осьминога на всю спину.

Тринадцать лет я знаю: если бы я тогда встал, всё пошло бы иначе.

И я встал.

Тело вдруг послушалось меня. Я поднялся на колени, потом на ноги. Внутри источник пустой, но я его чувствовал.

Я выдрал кол из изгороди и пошёл к дому.

Двадцать шагов. Двенадцать.

На крыльце стояла мать. За её плечом младший, макушкой ей по пояс, в рубашке навыпуск.

Сектант повернулся ко мне. Лица я разглядеть не мог, оно было размыто. Убийца поднял правую руку, как отгоняют муху.

Воздух в груди встал колом и пошёл наружу через горло, весь, до последнего, и рёбра сложились внутрь. Кол выпал.

Я лежал в четырёх шагах от крыльца и не дышал, а всё остальное шло своим чередом.

Мать. Младший. Смех. Сообщники. Пожар.