Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 74 – Миф Базаров

— Утешил.

— Сколько до прииска? — поинтересовался я.

— Полдня, — Гена глянул на меня в зеркало. — Расслабься. Можешь вздремнуть.

Спать я не собирался. Полдня дороги — за это время с людей из внедорожника впереди можно снять всё: кто такие, о чём думают, чего ждут. Я потянулся щупом вперёд и упёрся. Скан дошёл до стенок кабины и вернулся ко мне, как мяч от стены. Контур глушился в обе стороны, и внутри я сидел слепой.

— Что, непривычно? — спросил Морозов, не оборачиваясь. По голосу слышалось, что он улыбается.

— Непривычно. Я думал хоть по верхам пройтись у этих, впереди.

— Через кузов пройдёшься. Ворота проедем — вылезешь.

Я оглянулся. За спинкой дивана, в задней стенке кабины, в тенте была форточка. А ведь вчера Гена ею хвалился: откроешь — и кабину продувает насквозь.

У городских ворот солдат записал номер авто, спросил, сколько людей, и махнул, чтоб проезжали.

За воротами я открыл форточку, перелез через спинку дивана и устроился в кузове, подтянув ящик к заднему борту. Откинул угол полога и сел лицом к дороге. Скан отсюда шёл свободно. Тент есть тент, медной ленты по нему никто не тянул.

Пустыня оказалась не такой, какой её рисуют в книжках. Барханов я так и не увидел. Шли по щебню, утрамбованному словно катком, потом по солончаку: белая корка, потрескавшаяся ровными квадратами, и в ней старая колея, вдавленная намертво. Дальше поднялись каменные гряды, рыжие понизу и выгоревшие добела сверху.

Дорога по «Братску» не шла напрямик. Она вилась от низины к низине, и в каждой стояли сухие пальмы. Стволы держатся, крон нет, одни обломанные черешки торчат вверх. Когда-то здесь цепочкой лежали оазисы, и дорогу вели от воды к воде. Вода кончилась. Дорога осталась.

Ещё через полчаса у самой колеи я заметил остов грузовика, ободранный до рёбер, кабина смята, песку намело до середины дверцы. Из кабины на него никто не оглянулся.

Скан я держал на головной машине. В ней ехали трое.

Водитель думал про сцепление, потянет ли оно ещё в горку или всё же надо было вчера менять, и про обед. Старший прикидывал дни, сколько осталось до конца смены и отпустят ли в этот раз к семье на побережье или опять заволокитят. Молодой думал про новые мотоциклы. Как сядет, как пойдёт по подъёму, как его увидит какая-то Нюра. Ещё про долг в лавке и про девять дней до получки.

Обычные люди, обычные мысли. Я слушал вполуха и смотрел на дорогу.

Тревога пришла на третьем часу.

Просто стало ясно, что надо уходить. Сейчас, в сторону от дороги, за гряду, и там бежать, что есть сил.

Я повёл глазами по грядам — пусто.

И этого хватило. Страх опирается на что-то — на звук, на тени, на запах. А этот висел сам по себе и тянул в одну сторону.

Принесённый.

Щуп по кругу.

Слева, двести метров, под козырьком гряды. Есть.

Ещё в пятидесяти, у самых камней. Есть.

Двое.

Теперь себя. Внушённый страх лежал поверх моих мыслей тонкой плёнкой, зацепившись мелкими крючками. Я открыл источник, поднял тепло к затылку и повёл его под плёнку, снизу, отделяя своё от наносного. Подрезал. Взял край. Снял одним движением, как снимают присохший бинт, быстро, пока не передумал.

По краю сознания осталось звенеть.

Пусть звенит.

Я поднял голову и понял, что опаздываю.

Внедорожник ушёл с дороги влево. Передние колёса поймали промоину, машину развернуло и посадило на брюхо.