Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 65 – Миф Базаров

— Господа инквизиторы, Анастасия.

— Здравствуйте.

— Добрый день, Николай Николаевич, — девушка поклонилась.

Мужчина улыбнулся ей в ответ, но тут же посуровел, переведя взгляд на наши плащи и эмблемы.

— Чем обязан?

— Мы ненадолго, — сообщил Соколов и говорить предоставил нам с Настей.

— Может, тогда в дом? — мужчина пригласил нас, махнув рукой в открытую дверь. — Жара ведь, я велю подать холодного.

Прошли в гостиную, слуги принесли холодный лимонад и квас. Я не стал ходить вокруг да около и выложил фотокарточку на стол между фарфоровой собачкой и часами под стеклянным колпаком.

Барсуков надел очки. Смотрел долго, потом взял её в руки и поднёс к окну, на свет.

— Хм… Так это же наши, — сказал он наконец. — Вот, видите, прапрадед мой, надо думать, а то и прапрапрадед. И Черемшины рядом. Дружили наши роды с самого основания колонии, иначе тогда было не выжить. Но после пожара у них отношения охладели, — Барсуков снял очки.

— Картина ваша?

— Нет, — он замотал головой. — Дед рассказывал, что видел такую у Черемшиных. У них библиотека здоровая была, там и висела. Вам, господа, к ним.

— А место узнаёте? Где это написано?

Барсуков пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я думал, это и вовсе декорация — для красоты пририсовали. Мало ли, что художник насочинял.

— Далеко имение Черемшиных?

— За рекой, полчаса, если напрямик. Но вброд машину побьёте, да и мотоцикл жалко. Воротитесь лучше в Серов, да по большому мосту объедьте. Крюк, а выйдет скорее.

Барсуков аккуратно свернул снимок по изгибам и протянул его мне, словно карточка могла рассыпаться.

— Только… вы про картину спросите, да многого не ждите. Скорее всего, сгорела она во время пожара.

— А пожар был давно?

— Давно, ещё когда отец мой ребёнком был.

Чтобы перебраться за реку, пришлось возвращаться в город. Переезжая почти засохшую реку по старому горбатому мосту, «Урал» грохотал по крупным камням, и Настя на миг прижала поле плотнее. На той стороне дорога к имению оказалась беднее: колеи, небольшие ямы, обочина в бурьяне.

Черемшины жили в доме поновее барсуковского и победнее — род, видимо, так и не оправился после пожара. Приняла нас старуха лет под восемьдесят, прямая, сухая, в тёмном платье с высоким воротником, на котором вышиты цветы черемши.

Картину на карточке она узнала с порога.

— Где вы это взяли? — еле выговорила старуха, и голос у неё похолодел. — Картина сгорела. Семьдесят лет тому. Вместе с восточным крылом, с библиотекой, со всем.

— С чего занялось? — спросил Соколов мягко.

Старуха долго смотрела на него перед тем как заговорила:

— Ночью. С той стороны, где картина и висела, — она поджала губы. — Дознание сказало, что из-за свечи. Я тогда совсем девчонкой ходила, но помню всё, как будто это было вчера. Свечей в той комнате на ночь не оставляли отродясь. И занялось крыло не с краю, не от печи, а снаружи, от той самой стены. Да кто ж девчонку слушал. Записали свечу, на том и закончили.

Соколов не ответил. Я заметил, как он отвёл взгляд к окну, и как у Насти вновь мигнул амулет.

— А место с картины, — подал я голос. — Храм. Где он стоял, знаете?

Старуха перевела глаза на меня. Что-то в ней колебнулось: пускать чужих так далеко в родовое она не привыкла. Но плащи, эмблемы и Соколов, который сейчас мягко давил изнутри, заставляя говорить правду, — она решилась.