Книга Погрешность, страница 102 – Э. Шрайбер

Вот это до сих пор кажется мне самым невероятным из всего, что было в ту ночь.

Чужак, которого здесь знают неполный месяц, крикнул с края площади — и двенадцать человек, которые полчаса не могли к ней подступиться, начали сходиться в кольцо.

Не потому, что поверили. Потому что им наконец сказали, что делать.

Они пошли смыкаться.

И на четвёртом или пятом шаге Бродир оступился.

Там, у камня, площадь идёт с еле заметным уклоном не в ту сторону, и после дождя в этом месте стоит вода.

Я знал про этот уклон. Я его мерил. Я говорил про него Асгейру в позапрошлом году, вместе с насыпью, — и мы не переделали, потому что руки не доходили.

Он не упал. Он просто поехал ногой и потерял полшага — ровно столько, чтобы не успеть закрыться.

Отец шагнул вбок и закрыл его собой.

Он сделал это не из прощения и не из великодушия. Он вообще, я думаю, не успел понять, кого закрывает.

Он бы сделал то же самое для кого угодно.

В этом и весь ужас.

Она не ударила.

Вот чего не ждал никто, и я в том числе: до той секунды они били — конечностями, наотмашь.

Эта схватила.

Она взяла отца поперёк корпуса — быстро, без замаха, тем движением, каким подхватывают с земли вещь, — и швырнула.

Она швырнула его в длинный дом.

Он ударился в кровлю выше двери, и кровля не выдержала, и он прошёл её насквозь.

Тело вылетело с обратной стороны.

Оно упало на дальнем скате и сползло по нему вниз, и падало уже не как человек, а как то, что перестало быть человеком, — переломанное во всех местах.

Я побежал.

Я не решал бежать. Я не помню перехода между тем, как стоял, и тем, как бежал; между этими двумя вещами у меня в памяти ничего нет.

До ступеней длинного дома было тридцать шагов.

Этого времени хватило.

Пока она бросала — она стояла.

Одиннадцать сомкнулись вокруг неё, и вот теперь это было кольцо, а не одиннадцать уворачивающихся людей.

Торкель заорал что-то, чего я не разобрал. Они держали её на месте, и она рвалась, и они держали.

Раз.

И тогда открылась дверь длинного дома.

Оттуда пошёл крик — детский, много голосов сразу, и плач.

Два.

Кто-то на площади заорал, чтобы заперли дверь.

Три.

Я узнал её сразу.

Она пыталась выйти наружу.

За её спиной, в дверном проёме, была Хельга — она держала мать за плечо единственной рукой и что-то ей говорила, и мать её не слышала.

Мать смотрела не на тварь. Она смотрела вправо, на дальний скат кровли, где лежало то, что сползло по нему вниз.

Я знаю, что говорила Хельга. Я потом спросил.

Она говорила: «Мама, назад. Мама. Назад».

Четыре.

Тварь дёрнулась в кольце, и кольцо подалось.

Не разорвалось — подалось, на полшага, в ту сторону, где стояли ступени.

Между ней и матерью не осталось никого.

Мне оставалось десять шагов.

Сердце пропустило удар где-то на десятом шаге. Я это отметил лишь мимолётом.

Шаги я тоже не помню.

Помню только, что земля под ногами была с уклоном, а я бежал поперёк, и меня всё время сносило вправо.

Тот же самый уклон.

Тот, на котором за полминуты до этого оступился Бродир. Тот, про который я говорил Асгейру два года назад. Тот, который надо было переделать, и мы не переделали, потому что руки не доходили.

Тридцать шагов — это недолго.

Взрослый человек проходит их шагом за полминуты, а бегом — за пять секунд.

Тридцать шагов — это от нашего порога до колодца, от мастерской Брина до третьей сваи, от камня на площади до дверей длинного дома.