Книга Погрешность, страница 129 – Э. Шрайбер

Хаук работал на нём с самого утра.

Ольгерд принёс свой киль-блок — тот самый, который Брин дочинил перед уходом.

К обеду кто-то заговорил про промысел.

Не всерьёз — так, вслух, как говорят о том, чего пока нельзя, но уже хочется. Мол, если вода к концу недели уйдёт из горловины совсем, то можно будет выставить две лодки на пробу, недалеко, до Тюленьих камней.

Торкель сказал, что рано.

Ему возразили, что вчера у причала опускали бечеву, и за ночь на ней остался налёт.

Торкель сказал, что всё равно рано.

Но его уже не очень слушали, потому что человеку, у которого пустой сарай и зима впереди, «рано» звучит хуже любого другого слова.

К вечеру я услышал, как двое у сушила спорят, будет ли лудень весной.

И понял, что всё.

Посёлок решил, что беда прошла.

Никто этого не объявлял и не голосовал за это. Просто в какой-то час двадцать разных людей одновременно перестали считать дни и начали считать бочки — и это было заметнее любого объявления.

Дома было тихо.

Мать вернулась к обычному распорядку дня: сушила, чинила, готовила, и делала это ровно так, как делала всегда, — с той разницей, что не садилась.

Она вставала до рассвета и ложилась спать последней, и весь день чем-то была занята.

Хельга сказала мне об этом ещё на второй вечер, вполголоса.

— Она не садится.

— Я заметил.

— Она за три дня ни разу не села просто так, — сказала Хельга. — Ест стоя. Я пробовала усадить — говорит, некогда.

— И что делать?

— Ничего, — сказала Хельга. — Ждать.

Хельга разрабатывала руку.

Уна разрешила понемногу — сгибать, разгибать, не поднимая, — но Хельга это делала и так уже несколько дней. Она всю жизнь делала больше, чем сказано, и ругалась, когда останавливали. Так что я был не сильно удивлён.

— Тебе не больно? — спросил я.

— Нет. И даже уже получается держать кружку этой рукой.

— Это как? Она же была раздроблена.

Она подумала.

— Я думаю, это связано с тренировками, — сказала Хельга. — Чем сильнее становишься, тем быстрее тело справляется с увечьями.

Рольф пришёл на второй день и притащил рыбу.

Не из фьорда — вяленую, прошлогоднюю, из отцовских запасов, и по тому, как он её нёс, было ясно, что взял без спросу.

— Тебе, — сказал он.

— Рольф, у вас у самих...

— У нас четверо мужиков в доме и ни одного покойника, — сказал Рольф. — Бери.

Он сел, помолчал.

— Слушай, — сказал он. — Я всё думаю. Ты теперь мастер?

— Что?

— Ну мастерская-то твоя.

Я об этом не думал ни разу.

— Не знаю, — сказал я. — Я подмастерье.

— Подмастерье при ком?

И вот тут я впервые сообразил, что у меня больше нет мастера.

Свенна я встретил у сараев.

Он поднимал доски и уже даже придерживал левой, но всё равно делал это медленно.

— Ребро? — спросил я.

— Срастается.

— Уна сказала, до зимы не срастётся.

— Уна много чего сказала, — ответил Свенн.

Мы постояли.

Он с той ночи говорил мало и по делу, и все в посёлке это заметили, и никто не спрашивал почему. Тут вообще не принято спрашивать, отчего человек замолчал.

— Я слышал, у тебя мастерская, — сказал он.

— Да.

— Хорошая мастерская.

— Хорошая.

Он поднял очередную доску.

— Если руки понадобятся — скажи, — сказал Свенн.

И это был, наверное, самый спокойный разговор с ним за всё время, что я его знаю.

Список я делал всю ночь.

Первую половину считал, вторую — переписывал начисто, потому что первый вариант вышел совсем уж нечитаемым.