Книга Погрешность, страница 15 – Э. Шрайбер

— Нет.

— Говорят, пустые идут. Третью неделю уже. — Он зевнул. — Торкель говорит, рыба ушла глубже. А Ольгерд говорит, рыба ушла вовсе. От чего-то.

— От чего?

— А вот этого, — сказал Рольф, устраиваясь поудобнее на свёрнутом канате, — Ольгерд не говорит. И, по-моему, впервые в жизни он просто не знает.

Он уснул спустя десяток ударов сердца.

А я сидел ещё долго. Смотрел на тёмную гладь воды, в которой отражались блики от горящих костров. Думал я не о старухе Гудрун, не о счёте и даже не о грядущем Совете.

Я думал о том, что рыба никогда не уходит просто так. И что у этого должна быть причина.

У всего и всегда есть причина. Это сказал Брин человеку с одержимым духами сундуком.

Просто иногда причина может оказаться такой, что лучше бы это и правда оказались духи.

Дом засыпает не сразу.

Сначала гаснет очаг. Не полностью — его никогда не гасят совсем, только сгребают угли в середину и присыпают золой, чтобы утром не разжигать заново.

Потом перестают скрипеть половицы под матерью, которая последней обходит дом и всё проверяет, перед тем как лечь спать.

Потом затихает Хельга. Она засыпает мгновенно, как человек, у которого тело за день устаёт быстрее головы.

Последним ложится отец. По тому, как долго он не может улечься, я обычно понимаю, насколько плохо прошёл день.

Сегодня он ворочался почти четверть часа.

Я лежал с открытыми глазами и ждал. У меня в этом деле был свой порядок, и держался он не на смелости, а на терпении.

Не вставать раньше, чем дыхание отца выровняется. Не выходить через переднюю дверь: она скрипит на второй петле. Не брать лампу.

Через некоторое время я встал, оделся в темноте и вышел. Сапоги взял в руки и обулся уже за порогом, на камне.

Ночь была ясная — редкость для конца лета.

Небо над фьордом стояло глубокое, вычищенное ветром, и звёзд было столько, что они переставали быть отдельными точками и превращались в сплошную зернистую пыль.

Внизу вода лежала чёрная и почти неподвижная. В ней всё это отражалось и небо казалось бесконечным.

Я поднимался по тропе к Плоскому камню.

Ничего особенного в нём не было. Просто выступ породы на середине склона над посёлком, широкий и действительно плоский, откуда хорошо видно и фьорд, и крыши.

Днём там играли дети — с камня хорошо видно, чья лодка возвращается первой. Ночью там им делать было нечего, по этому я сюда и ходил, пока никто не видит.

Я нашёл это место в одиннадцать лет. Оно было достаточно далеко от домов, чтобы меня не услышали, и достаточно близко, чтобы вернуться ещё до рассвета.

Всё остальное, что потом наросло вокруг него — привычка, обряд, суеверие наоборот, — наросло само.

Я сел на камень, подтянул колени и какое-то время просто дышал.

Это тоже была часть процедуры. Не мистическая — обычная. Прежде чем снимать показания, нужно дать прибору прийти в равновесие.

Если сесть и начать сразу, будешь мерить не врата, а собственную одышку от подъёма.

Внизу посёлок уже спал. Один огонёк — у длинного дома, где всегда горит масляная плошка. Второй, дальше, у северного края — дозорный костёр на первой вышке.

Камень к ночи отдал всё тепло и тянул холод сквозь штаны. К этому я тоже уже привык: на тёплом камне выходило ничуть не лучше, я это тоже проверял.

Я закрыл глаза.