Книга Погрешность, страница 16 – Э. Шрайбер

Про то, как открываются врата, в клане знает каждый ребёнок. Это не тайна и не искусство.

Это, скорее, как научиться плавать: объяснить словами почти невозможно, но у нас с этим в конце концов справляется каждый второй, в худшем случае каждый третий.

А кто не справился, тому помогает кто-нибудь, кто уже умеет.

Говорят об этом все по-разному.

Старейшины: «войди в себя и найди дверь». Торкель, который в этом деле никогда не был силён, говорил проще: «сиди, пока не почувствуешь что-нибуть».

Мать однажды сказала, что это как вспомнить слово, которое вертится на языке. Достать усилием нельзя, но ты точно знаешь, что оно там есть, и в какой-то момент оно приходит само.

Мне из всех этих объяснений больше всего нравилось мамино. Оно было хотя бы честным насчёт того, что усилием тут ничего не сделаешь.

Я перепробовал их все.

Первые годы — по-честному, как учили. Сидел и ждал. Входил в себя, что бы это ни значило, и искал дверь, люк, окошко, хоть что-то, что напоминало бы проход или выход.

Потом, когда стало ясно, что «ждать» не работает, начал подходить к делу так, как подходил бы к любой другой нерешённой задаче. То есть по порядку.

Я разложил всё на переменные.

Время суток: утро, полдень, вечер, ночь. Положение тела: сидя, стоя, лёжа, в движении.

Состояние: сытый, голодный, уставший, отдохнувший, замёрзший. Дыхание: ровное, задержанное, частое. Место: дом, берег, вода, лес, камень.

Я перебирал все сочетания, что мне приходили в голову и записывал, что выходило. Сначала в голове. Потом, когда сочетаний стало слишком много, углём на обрезке доски, который прятал под настилом в мастерской.

Сто восемьдесят три сочетания.

Я называл их пробами — короткими, по случаю, где придётся: между работой, на воде, перед сном. Проба стоит четверть часа и не стоит никаких усилий.

По всем ста восьмидесяти трём выходило одно и то же.

Тогда я сделал единственное, что оставалось человеку, у которого закончились переменные: перестал искать новое сочетание и начал повторять лучшее.

Отсюда и второй счёт — тот, который я вёл всерьёз.

Ночь. Плоский камень. Полная процедура, три подхода, ничего лишнего. Не проба, а попытка — со всем, что я знал о том, как надо.

Проб было сто восемьдесят три, и они кончились.

Попыток на сегодняшнюю ночь — сто сорок четыре.

Вот как это выглядит изнутри.

Ты сидишь. Ты закрываешь глаза. И ты обращаешь внимание внутрь — не на мысли, а на то, что под мыслями. На то место, где, по идее, находишься ты сам, если тебя вынуть из твоего тела.

И у нормального человека там что-то есть.

Я знаю это не по рассказам. Я знаю, потому что у меня есть вторые врата, и я помню, как они у меня открылись.

Мне было девять, я третий месяц ходил к Брину. Я держал в руках заготовку и злился, что она никак не выходит, и в какой-то момент внутри что-то сдвинулось.

Не громко. Не больно.

Просто было закрыто — и стало открыто. Как будто в комнате всё это время была вторая дверь, а я её не замечал, потому что она была всегда за спиной.

После этого дерево заговорило.

Так что я знаю, каково это. У меня есть образец. Есть с чем сравнивать — и в этом, если честно, вся беда.

Человек, который никогда этого не чувствовал, мог бы утешать себя тем, что просто не понимает, что искать.

Я понимаю, что искать. Я это уже находил однажды.