Книга Погрешность, страница 165 – Э. Шрайбер

— Ты не находишь, что это подло?

— Это честно.

Он пожал плечами. Я уже научился отличать это движение от настоящего безразличия, и сейчас оно значило не «мне всё равно», а «я давно перестал удивляться людям».

— Использовать его вину, не веря ни единому его слову, — вот это было бы подло. А он взвешивал каждое слово. Может, даже готовился заранее.

Я подумал о том же самом и не нашёлся, что сказать.

Мы со Свенном шли домой вдоль берега, по темноте.

Во мне спорили две мысли, и ни одна не уступала.

Первая: Бродир, кажется, впервые за то время, что я успел его узнать, сделал что-то правильное не по расчёту.

Вторая: конунг, при всём своём холоде, был прав насчёт того, что станет с этой правильностью к утру.

— Как думаешь, они согласятся? — спросил Свенн.

— Не знаю. — Я посмотрел назад, туда, где уже тлели костры расходящегося Совета. — Знаю только, что мы не можем ждать, пока они решат. Линия стоит вооружённой не потому, что кто-то так захотел.

— А если никто не согласится вовсе? Если завтра снова начнут считать мешки зерна, как сказал конунг?

— Тогда пойдём тем числом людей, что наберётся, — сказал я.

И, произнеся это вслух, понял, что обдумывал этот вариант уже давно.

— Плохо будет, если пойдём малым числом. Но хуже, если даже не попробуем.

Свенн остановился.

— Ты сейчас говоришь как человек, который уже решил за клан, — сказал он.

Я хотел возразить ему и не смог.

Потому что он был прав, и потому что я не заметил, когда успел измениться. Месяц назад я стоял на пороге длинного дома и не мог выдавить из себя даже четыре имени вслух. Сегодня я уже говорю — и за себя, и за него, и за тех, кого даже не спрашивал.

— Не за клан, — сказал я наконец. — За тех, кто согласится.

— Это почти то же самое.

Он пошёл дальше, а я шагал за ним.

Спорить было не о чем: он был прав дважды.

Свенн молчал, и остаток дороги мы шли в тишине.

Я долго не мог уснуть.

За стеной мать и Эйвинд обсуждали, что видели сегодня на Совете. В словах матери Бродир звучал храбрее, чем я запомнил, а конунг — холоднее.

Может, так оно и было. А может, каждый пересказ выходит именно таким, каким человеку хотелось бы его помнить.

Я лежал и перебирал в голове голоса, прозвучавшие за день: сколько за поход, сколько против, сколько промолчало.

Счёт не сходился ни в одну сторону.

Может быть, поэтому Астрид и решила перенести решение на завтра. Не потому что все устали, а потому что не хотелось объявлять наугад.

Тело почти не устало: целый день на ногах.

Мешало другое.

Голова, которая теперь не путалась в мелочах, помнила каждое лицо, каждый довод и каждую паузу перед ответом. И не отпускала до утра ни одну мелочь, что произошла на Совете.

Рог прозвучал на рассвете.

Дальний они бы даже не услышали. Этот был ближний.

Первая вышка. Та, что стоит ближе всех к посёлку.

Я вскочил раньше, чем понял, что проснулся. Хельга уже была у двери с топором. Мать не произнесла ни слова — просто оделась вместе с нами и на выходе из дома направилась к длинному дому.

Снаружи было серо и холодно. Тот час, когда ночь уже кончилась, а утро ещё не началось, и лагерь на склоне только-только начинал шевелиться: где-то раздували огонь, где-то женщина набирала воду, кто-то шагал к ближайшим кустам, зевая.

Рог оборвал всё это разом.