Книга Погрешность, страница 168 – Э. Шрайбер

Удар вышел хороший. Я почувствовал его всем телом, от кулака до пятки, и он был быстрее и злее всего, что я мог сделать месяц назад.

Твари это явно не понравилось — судя по хрусту, который я услышал, и по тому, как она после этого начала реагировать.

Я ударил второй раз, ниже, в сустав передней конечности — четыре сустава, самое слабое место в конструкции, — и мне получилось повредить сустав.

Она резко развернулась ко мне всей тушей и бросилась тем самым рывком. Только на этот раз я мог его различить — и потому в последний момент увернулся от лапы.

И я понял, что сделал.

Я ранил её не так сильно, как хотелось бы. Зато разозлил знатно.

Дальше было отступление. Я пятился, уходил, снова пятился, и с каждым шагом расстояние между нами становилось меньше, потому что она делала полтора моих шага за раз, а мне некуда было деваться — за спиной стенка сарая, слева бочки, справа открытое пространство, на котором она достанет меня в три прыжка.

Голова считала.

Она считала всё это время, спокойно и отчётливо, как считала на вышках: сколько шагов до угла, сколько до бочек, за сколько ударов сердца она преодолеет открытое место, если я побегу. Считала и выдавала ответ, который мне не нравился.

Четыре удара сердца до угла. Ей нужно три.

Впервые за всю осень я пожалел, что голова у меня прояснилась. Раньше в такие моменты она хотя бы путалась и не успевала посчитать, чем всё кончится.

Я успел подумать, что Кассий был прав. Ровно теми словами, какими он это сказал: не путать уверенность на площадке с уверенностью там, где будут твари.

На площадке Хельга останавливалась, когда я падал неправильно.

Эта не остановится.

И тут мимо пробежал человек.

Именно так — пробежал. Не остановился, не встал в стойку, не крикнул мне пригнуться. Он бежал в сторону берега, к большой твари, и моя оказалась у него по пути.

Он снёс ей голову на ходу.

Одно движение, слева направо, не сбавляя шага. Голова упала раньше туши. Он даже не обернулся посмотреть, что получилось, — просто побежал дальше, туда, куда бежал с самого начала.

Я стоял и смотрел, как оседает на землю то, от чего я только что не мог уйти.

На вид ему было лет тридцать. Я узнал его — тот самый молодой южанин, который на причале нёс свёрток в промасленной ткани так бережно, будто в нём было что-то живое.

Он бежал мимо и снял мою смерть с плеч между делом, как снимают паутину с дороги.

Я нашёл его через час, когда всё уже кончилось.

Он сидел на перевёрнутой лодке и точил клинок — длинный, слегка изогнутый.

Клинок переливался на свету. Не отблеском, как отливает начищенное железо, — свет шёл будто из самого лезвия, изнутри, ровно и слабо, и не менялся, когда я сдвинулся в сторону.

— Я хотел сказать спасибо, — сказал я.

Он поднял голову. Вблизи стало видно, что ему не тридцать — то ли сорок, то ли больше, просто лицо не показывало возраста, как у всех у них.

— За что?

— За тварь у складов.

Он подумал секунду, вспоминая. Вспомнил не сразу.

— А. — Он вернулся к клинку. — Не за что. Она была по дороге.

— Она была по дороге ко мне.

— Она была по дороге к большой. — Он провёл камнем по лезвию, посмотрел на свет, провёл ещё раз. — Если бы я обходил каждую тварь, которая стоит между мной и делом, я бы до сих пор шёл до причала. А кто-нибудь из той толпы бедолаг, что пыталась «сражаться» с той тварью, был бы уже мёртв.