Книга Погрешность, страница 170 – Э. Шрайбер

Когда между ними осталось шагов десять, конунг пропал.

Именно так. Не размазался, не мелькнул — я не поймал ни одного промежуточного положения. Вот он идёт. Вот его нет.

Вот он стоит за тварью, спиной к ней, с опущенным клинком.

Тварь ещё стояла.

Потом её верхняя половина поехала вбок и вниз, отделяясь от нижней по длинному косому разрезу, прошедшему через всё тело наискось, — и обе половины упали не одновременно.

Конунг обернулся не сразу.

Постоял, дал ей осесть. Потом подошёл, наклонился над тем, что осталось от груди, и что-то оттуда достал.

Я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть. Видел только, что оно небольшое — помещалось между двумя пальцами — и что он поднял это к свету и разглядывал довольно долго.

А потом улыбнулся.

Не победе. Тому, что держал в пальцах.

Так улыбается человек, который наконец нашёл вещь, за которой пришёл, и убедился, что она именно та.

Он спрятал её куда-то под плащ, вытер клинок о шкуру твари и пошёл ко второй, которую всё ещё держала полусотня.

Всё кончилось к тому времени, когда солнце встало полностью.

Пятнадцать туш. Я пересчитал их сам, дважды, потому что первый счёт мне не понравился: двенадцать обычных, три больших. В прошлый раз, в третью волну, их было десять. И одна крупная.

Наших потерь не было.

Ни одного человека из посёлка — ни из дома Хальвара, ни из Серого Паруса, ни из тех, кто ставил вышки со мной. Ни одного.

Гостей погибло шестеро.

Все — из тех, кто спал в лагере на склоне и не был ни в дозоре, ни рядом с оружием, когда прозвучал рог. Все — из кланов, которые не отправили своих в патрули.

Человек с оленем на лице был среди них.

Я узнал его по татуировке, потому что больше узнавать было не по чему. Он вчера сказал, что живёт в трёх днях плавания отсюда и никаких тварей отродясь не видел. Сегодня он увидел одну, вблизи, и это оказалось последнее, что он увидел вообще.

Я стоял над ним и пытался почувствовать хоть что-то похожее на то, что чувствуют в таких случаях.

Не получалось.

Получалось только одно, простое и стыдное: если бы его клан поставил людей в дозор, как десятки других кланов, — он был бы жив.

Наши потери были нулевые не потому, что нам повезло. Они были нулевые потому, что мы месяц непрерывно готовились, а половина съезда об этом даже не спросила.

Кассия я нашёл у воды.

Он стоял в стороне от всех, у самой кромки, и смотрел не на туши и не на людей, а туда, где горловина сужалась перед открытой водой.

— Ты дрался? — спросил я.

— Немного.

По его виду сказать было нельзя вообще ничего. Ни крови, ни грязи, ни рваной одежды. Обувь сухая, хотя он стоял в двух шагах от прибоя.

Я отметил это и не стал спрашивать. Просто положил рядом с остальным, что уже лежало без ответа.

— Пятнадцать, — сказал я. — В третью волну было десять.

— Знаю. Я считал.

— И что это значит?

— Что копилось дольше. — Он не отводил взгляда от воды. — Волна больше предыдущей. Следующая будет больше этой.

— Насколько больше?

— Не знаю, — сказал он, и это «не знаю» прозвучало у него совсем не так, как звучало раньше — не как отказ отвечать, а как настоящее незнание. — Раньше я думал, что примерно понимаю, с какой скоростью это растёт. Сегодня утром перестал понимать.

Конунг подошёл к тушам, когда их стаскивали в одно место.

Он обошёл большую — ту, что развалил надвое, — потом обошёл обычную. Присел на корточки у второй, взял её за верхнюю губу, оттянул, посмотрел на зубы. Сказал что-то своим, коротко, на своём наречии.