Книга Погрешность, страница 186 – Э. Шрайбер

Гребцы поймали общий счёт не сразу. Первые взмахи вышли вразнобой, лодка вильнула, кто-то выругался вполголоса.

К третьему десятку гребков выровнялись.

Я смотрел, как берег отдаляется — сначала медленно, потом быстрее.

Фигуры на причале мельчали, теряли черты и в конце слились в одну серую полосу вдоль воды. Я уже не мог выделить ни Хельгу, ни мать.

Хотя знал совершенно точно, что они всё ещё там и всё ещё смотрят.

Горловина закрылась за нами медленно, скала за скалой.

Я оглянулся последний раз, когда посёлок стал совсем маленьким. Крохотные дома, крохотный дым из труб, крохотная линия причала.

И понял, что не чувствую того, что, наверное, должен был.

Не страха. Не тоски.

Только очень ясную, очень спокойную решимость сделать всё, чтобы у меня было куда возвращаться.

Кто-то на носу соседней лодки затянул песню — тихо, скорее для себя. Несколько голосов подхватили нестройно, каждый на свой лад.

Слов я не разобрал. Мотив был печальный и упрямый разом — из тех, что поют не для радости, а чтобы руки гребли, пока голова занята другим.

Потом скала закрыла и это.

Впереди осталась только вода.

Я устроился у станка, подтянул под себя мешок, чтобы не сидеть на голых досках четыре дня, и начал считать — потому что больше делать было нечего, а не считать я не умею.

Пятьдесят четыре борта. Двадцать шесть станков — значит, каждая вторая лодка идёт без прикрытия. Двадцать болтов на станок: если стрелять по одному в цель, хватит на двадцать целей; если бить всерьёз, по два-три, — на семь.

Четыре дня пути. Двадцать с небольшим человек на борт — и припас на все четыре дня под ногами. Ни одного места, где можно было бы свободно стоять..

Я досчитал до конца и обнаружил, что все числа сходятся, а спокойствия от этого не прибавилось ни на волос.

Тогда я перестал считать и стал просто смотреть на воду.

Первый день оказался неожиданно спокойным.

Не тихим — на пятидесяти четырёх лодках тишины быть и не может, — но спокойным в том смысле, в каком бывает спокойным любой другой день, в котором ничего не пытается тебя убить.

Мы шли вдоль берега, держась на расстоянии окрика от соседних бортов. Кассий вёл головную лодку. Остальные строились уступом — чтобы задние видели передних. К полудню лёг туман, плотный и серый, как перина.

— Он правда тут бывал? — спросил у меня Ульрик из дома Хальвара, сидевший через два весла от меня.

— Кассий? — Я пожал плечами. — Говорит, что знает, куда плыть. Я не спрашивал откуда.

— А ты сам-то ему веришь? Он какой-то странный, говорят, разговаривает сам с собой.

— Да, он слегка странноват. И да, я ему верю.

Больше он не сказал ни слова, и я вернулся к своему счёту: сколько вёрст мы уже прошли, сколько осталось, сколько раз я уже пересчитал одно и то же, просто чтобы хоть голова была занята чем-то, кроме холода.

Голова, впрочем, уставать и не собиралась, как раньше. Не путалась, не гудела. А вот тело своё брало и не спрашивало.

Хельга говорила мне ещё дома: ясная голова не заменяет отдохнувшего тела. Тогда я лишь кивнул. Сейчас, пытаясь размяться на качающейся лодке, в тесноте и оттого лишь быстрее уставая, начал, кажется, понимать.

Между лопатками. В основании шеи. В ладонях — те саднили сильнее, чем за весь месяц в мастерской. И те, кто грёб, смотрели на мои упражнения странно.