Книга Погрешность, страница 21 – Э. Шрайбер

Работа была не моя: обычно это делают сами дозорные, каждый на своём посту.

Но в позапрошлом году под дозорным на пятой вышке провалился настил. С тех пор старейшины решили, что раз в год пусть смотрит кто-нибудь, кто в дереве понимает.

В прошлом году смотрел Брин.

В этом Брин сказал: «Иди ты, у меня спина». Это была ложь: спина у него не болела ни разу за все семь лет, что я его знаю.

Он просто считал, что я должен пройти это сам.

Записи я держал на трёх дощечках, углём, с отметками по каждой вышке.

К такому я относился серьёзно. Единственный способ работать, который я знал, состоял в том, чтобы записывать всё и не подгонять записанное под желаемое.

Записанное было плохим.

Северная линия — это семь вышек на протяжении дня пути вдоль скал, от последнего мыса за посёлком до места, которое у нас называют Плечом. Дальше берег обрывается, и туда уже не ходят.

Это не крепости. Крепость нужна там, где ждут людей.

У нас на севере людей не ждут. За Плечом нет ничего, кроме воды, льда и того, что может быть под ним.

Ближайший чужой клан в шести днях пути к югу. Если бы он собрался воевать, то шёл бы морем и с юга, а не через скалы.

Да и воевать на нашей памяти никто не собирался. Отец не помнит войны, дед не помнил, и в сагах последняя война на Севере лежит так далеко, что её пересказывают уже как сказку — с великанами и великими войнами.

Линию поставили когда-то против людей, а осталась она по другой причине.

Ночью и в туман огни вышек видно с воды. Лодку, которую отнесло на север, эта цепочка приводит домой: считаешь огни — и знаешь, где ты и сколько тебе идти.

На моей памяти линия трижды возвращала тех, кого уже успели помянуть. Вот за это её и держат. Не потому, что кто-то придёт с севера, а потому, что кто-то с севера может не вернуться.

Поэтому вышки простые: четыре опоры, помост, крыша от снега, сигнальный рог и вязанка сухого дерева под навесом. Один человек. Смена раз в четыре дня.

Работа дозорного считается плохой работой. Не опасной — плохой.

Четыре дня в одиночестве на ветру, с обязанностью не спать в тёмное время и смотреть на воду, в которой девяносто девять раз из ста ничего не происходит.

Молодые её ненавидят. Старые берут охотно — за постоянство и за то, что там не надо ни с кем разговаривать.

Я шёл линию четыре дня и три ночи, с юга на север.

На каждой вышке нужно было залезть наверх, обстучать опоры, вынуть пробу сверлом и спустить отвес. Дорога между двумя вышками занимала меньше, чем осмотр одной.

Первые три вышки прошёл быстро. Дозорные встречали по-разному.

На первой мне обрадовались просто потому, что я был живым человеком. На второй посмотрели так, будто я пришёл проверять их лично, и весь осмотр стояли за спиной.

На третьей спали. Я не стал будить: померил лестницу и ушёл.

На четвёртой я впервые задержался.

Столб увело. Это видно и без приборов: помост стоит не горизонтально, а с едва заметным завалом, и дождевая вода на настиле собирается не в середине, а к северо-западному углу.

Я привязал к верёвке камень, спустил с верхней площадки и померил отвес. Полтора локтя.

Дозорный — старик по имени Гест — смотрел, как я вожусь с верёвкой, и потом сказал:

— Качает.

— Сильно?

— В шторм — сильно. — Он пожал плечами. — Я привязываюсь, чтобы не свалиться.