Книга Погрешность, страница 22 – Э. Шрайбер

Я записал это на дощечке отдельно: «привязывается».

На шестой вышке гниль пошла в обе задние опоры.

Снаружи было почти незаметно: дерево держало форму, кора не отслаивалась. Но я приложил ладонь, и оно ответило мне. Усталостью. Не «испорчено», а «сдалось и ещё стоит по привычке».

Я взял сверло и вынул пробу. Щепа вышла бурая и лёгкая, как труха.

Седьмая была хуже всех.

Её ставили заново после схода снега два года назад. Вернее, не ставили, а поднимали и выправляли то, что осталось.

Работали в конце сезона, наспех, потому что шла зима. Крепёж был чужой, разнокалиберный, часть — просто вбитые клинья.

Раскос с моря отсутствовал вовсе. Его, судя по следам, сняли, чтобы использовать где-то ещё, и не вернули на место.

Я обошёл её трижды и написал на дощечке: «ставить заново».

Ночевал я там же. Дозорным на седьмой стоял парень чуть старше меня, из дома Серого Паруса, и он всю ночь рассказывал, как ему тут скучно и как он мечтает, чтобы хоть что-нибудь случилось.

Я тогда подумал, что это очень глупое желание.

Я и до сих пор так думаю. Только теперь по другой причине.

В длинном доме пахло дымом, мокрой шерстью и старым деревом.

Народу было немного — человек пятнадцать, все старшие. Все сидели на своих обычных местах: места в длинном доме не назначаются, но и не меняются.

Отец сидел слева от очага. Он посмотрел на меня, когда я вошёл, и в этом взгляде не было ни удивления, ни особой радости. Только короткое деловое «ты здесь, хорошо».

Бродир сидел справа. Рядом с ним — Кольгрим, его человек, широкий и молчаливый, из тех, кто на собраниях не говорит вообще ничего и присутствует только для того, чтобы потом делать.

Во главе, у самого очага, сидела Астрид.

Про неё в посёлке говорили мало — и это, если подумать, было её главным достижением.

Ей было за восемьдесят, она пережила двух мужей и трёх старейшин. Своего дома у неё не было в том смысле, в каком дома были у Хальвара и Бродира: сыновья ушли в другие кланы, дочь умерла.

Ей нечего было выгадывать, и все это знали. Поэтому её слушали.

— Стейн, сын Хальвара, — сказала она. — Ты смотрел северные посты. Говори.

Я развернул дощечки. Уголь за месяц смазался по краям, но всё, что было важно, я обводил дважды.

Я говорил четверть часа.

Первая вышка — в порядке, настил перебран два года назад, крепёж держит. Вторая — в порядке. Третья — в порядке, но лестница подгнила у второго марша, менять к весне.

Четвёртая — плохо. Опорный столб с северо-запада увело, вся конструкция стоит на трёх точках вместо четырёх, и при боковом ветре её раскачивает.

Я мерил: отклонение на верхней площадке до полутора локтей.

Пятая — та самая, где провалился настил, — переделана и хороша.

Шестая — плохо. Гниль в основании обеих задних опор, глубокая, не поверхностная. Я показывал пробу — щепу, которую вынул сверлом.

Седьмая — очень плохо. Её вообще нужно ставить заново, потому что чинить там нечего.

— Что нужно, чтобы привести всё в порядок? — спросила Астрид.

Я посчитал вслух. Дуб на опоры, сосна на настилы, крепёж. Четверо мужчин на две недели, если возить материал морем, или на месяц, если тащить по склону. Плюс кузнец на три дня.

— Четверо на две недели, — повторила Астрид.

— Если морем. Сейчас ещё можно морем. После первых штормов — только по склону.