Книга Погрешность, страница 227 – Э. Шрайбер

Она дождалась, пока я дойду к ним сам, и тогда взяла меня за плечи и держала так, на расстоянии вытянутой руки, и рассматривала.

— Вроде целый, — сказала она.

— Целый.

— Хорошо, — сказала она и обняла. Я чувствовал, как по её щекам катятся слёзы. Затем она отстранилась и быстро протёрла лицо рукавом.

Хельга ткнула меня кулаком в грудь, левой. Правая висела вдоль тела, и она её берегла.

— Ты вырос, — сказала она.

— За месяц-то?

— Я не про рост, я скорее про твой взгляд.

Она посмотрела мимо меня, на лодки, туда, где были остальные.

Свенн и Рольф стояли вместе, чуть в стороне от нас.

Вот этого я совсем не ожидал.

Они никогда даже не разговаривали. Не ссорились — просто им нечего было сказать друг другу.

Сейчас они стояли плечом к плечу и вместе смотрели на нас. Когда увидели, что я смотрю на них, они улыбнулись и коротко помахали.

Зимой работы становилось больше, чем рук, а после похода рук стало меньше, и это было единственным, что я подумал в тот момент.

Свенн подошёл первым.

— Ну, как прошло?

— Ну… — протянул я.

Он посмотрел не на меня — на лодки.

— Сколько?

— Двадцать четыре, — сказал я. — Из шестидесяти.

Он лишь кивнул, но я заметил то, как его лицо слегка изменилось. Должно быть, он сейчас подумал о том, о чём и я немногим раньше.

Я заметил, как Рольф стоит и считает по пальцам, и я лишь ухмыльнулся. Я не стал называть ему цифру вслух — пусть сам посчитает.

Разгружать начали, не дожидаясь распоряжений.

Тащили всё подряд: станки, мешки, гарпуны, мешки тех, кого уже не было. Разгружали в основном те, кто ждал на берегу. Ольгерд попробовал расставить людей, и через десять шагов чертыхнулся, и бросил это дело.

— Пусть, — сказал он мне. — Само разберётся.

Торкель прошёл мимо меня с чужим топором в руке.

Он не стал помогать с разгрузкой, лишь немного постоял и поискал кого-то глазами. Затем обнял коротко и поцеловал жену и пошёл вверх по гальке, куда-то вглубь посёлка. Он знал, куда идти, и пошёл туда сразу, к дворам восточной стороны.

Я смотрел ему вслед, пока он не свернул.

Кольгрима я увидел, когда с разгрузкой уже закончили.

Он стоял между двумя вытащенными бортами, и вокруг него были женщины.

Их было десятка полтора. Стояли тесно и молча — не голосили, не хватали за руки. Просто ждали, пока он что-то скажет.

Дом Серого Паруса — двадцать дворов.

С его лодки я записал девятнадцать имён.

Я стоял в сорока шагах и не сделал ни шагу ближе.

Осенью, когда жгли отца, я стоял и хотел ровно одного: чтобы ко мне никто не подходил.

Я пошёл в мастерскую за табличками.

Обрезь Брин никогда не выбрасывал. Она лежала там же, где всегда, — в коробе под верстаком, распиленная и сложенная по длине.

Я выдвинул нижний ящик, потому что рука сама туда пошла.

Двадцать три дощечки лежали, как я их оставил. Верхняя вверх исписанной стороной, и на ней читалось «Польза».

Эйвинд работал здесь месяц и в этот ящик, похоже, не заглядывал.

Я задвинул ящик и взял чистое из короба.

Имена были на бортах изнутри, там, где я их дописывал, когда кончилась банка.

Уголь на морозе держится плохо. За четыре дня его смазало руками, спинами, мешками, и половину пришлось разбирать по вдавленным следам, чуть ли не на ощупь.

Я переносил их на дерево по одному.

С нашего борта. С борта Кольгрима. С третьего, где писал не я и почерк был чужой.