Книга Погрешность, страница 228 – Э. Шрайбер

Некоторые я не смог разобрать вовсе. Тогда я звал кого-нибудь, кто оказывался рядом, и мы вместе пытались разобрать написанное.

Астрид нашла меня сама, когда уже стемнело окончательно.

Она не спросила, что я делаю. Постояла, посмотрела и села рядом на перевёрнутое ведро.

— Много?

— Не считал.

Я быстро пробежался по табличкам и посчитал.

— Со всех бортов сорок девять. Наших из них тридцать шесть. Остальные, похоже, из чужих кланов, просто кто-то тоже решил записать имена.

— Тридцать шесть, — повторила она.

— Из шестидесяти.

Астрид взяла у меня стопку и переложила её на колени, ровно, как перекладывают то, что теперь твоё.

— Списки я написала в тот же вечер, когда узнала, кто пойдёт, — сказала она. — Я знаю, кто ушёл, до последнего человека. Я не знала только, кто вернётся.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. Чужие постараюсь отдать их старшим завтра, пока не разошлись.

Я ничего не ответил.

— Иди домой, — сказала Астрид. — Тебя ждут.

Кассия я позвал уже у самых дворов.

Он шёл медленно и, похоже, особо никуда не спешил, так как смотрел вообще куда-то в небо.

— Пойдём к нам, — сказал я. — Мать, говорят, готовила с того момента, как услышала рог.

— Я не хочу мешать.

— Ты не помешаешь. Я хочу, чтобы ты тоже посидел с нами.

Он посмотрел на меня как-то странно, но пошёл.

Дома было жарко.

Это было первое, что я почувствовал, и это оказалось невыносимо. Я две недели не был в тепле, и тепло взяло меня сразу, всего, и в глазах всё поплыло.

Я сел на лавку у двери и какое-то время просто сидел.

Мать ставила на стол, ей помогала Хельга, расставляя тарелки одной рукой, и ещё какая-то женщина лет пятидесяти, и её лицо я, кажется, уже видел.

Рыба, каша, ржаные лепёшки, солёное, кислое — всё, что было, и было явно больше, чем на один вечер. Я видел, что она готовилась не только сегодня.

Все уселись за стол: мать. Хельга. Эйвинд. Женщина лет пятидесяти, которую я вспомнил: она дала подзатыльник Эйвинду у причала. И Кассий, которого посадили ближе всех к очагу.

— Меня зовут Сигрид, я тогда не представилась, — сказала женщина и подвинула ко мне миску. — Ешь.

Я ел и первое время не мог говорить. Потом начал рассказывать и понял, что говорю плохо, — по тому, как Кассий часто меня поправлял.

Я всё перечислял по порядку и оттого думал, что говорю какую-то бессмыслицу. Четыре дня водой. Шторм. Лёд. Кромка. Гряда торосов. Бездна.

— Свет шёл снизу, — рассказывал я. — Изо льда. Всю ночь. А тени поднимались вверх и растворялись в ночи.

Хельга положила ложку.

— Звучит больше как сага.

— Наверное, — сказал я.

Кассий забрал у меня рассказ на бездне и повёл дальше сам. Он говорил ровно, коротко и не назвал ни одного числа, и, наверное, поэтому у него выходило лучше.

Он рассказал про яму. Про то, как поднялась крупная. Про конунга.

Про сферу он сказал только: «Мы поставили её».

Ни про мешочек, ни про то, чем это было заплачено, он не сказал ничего.

Он не соврал ни разу. Он просто не договаривал, казалось бы, маленькие детали, но за счёт них складывалась совсем другая картина.

— А Бродир? — спросила мать.

Я положил лепёшку.

— Бродир погиб при отходе.

Мать сцепила пальцы — она всегда так делает, когда ей нужно время, — и посмотрела не на меня, а куда-то в стену.

— Как?

— Он оттолкнул меня, когда тварь, которую никто не успел заметить, кроме него, прыгнула, — сказал я. — И встал там, где стоял я.