Книга Погрешность, страница 41 – Э. Шрайбер

К полудню на площадь стянулся весь посёлок.

Не по тревоге — тревога кончилась. Просто люди выходили из домов и шли туда, где лежало тело Гейра и туша, и стояли, и смотрели, и негромко переговаривались.

Я запомнил три разговора, потому что стоял между ними с пустым ведром.

Первый — двое мужчин из среднего края. Лодки теперь не выйдут до самого Совета, доля будет пустая, зима будет тяжёлая. Говорили деловито.

Их не пугала тварь. Их пугала зима.

Второй — женщины у крайнего дома. Одна плакала — не по Гейру, как я понял, а по своему сыну, который стоял той ночью на четвёртой вышке и от которого не было вестей.

Третий был короткий. Кто-то — я не увидел кто — сказал негромко, но так, что услышали все вокруг:

— С конца лета всё и пошло. Сперва сети, теперь это.

И кто-то другой так же негромко ответил:

— А в конце лета что было?

Ответа не последовало.

Я решил, что говорят про рыбу.

Про что им ещё было говорить.

Дома я сел на порог и не смог войти.

Не потому что было страшно — страшно как раз уже не было. Внутри вообще не было почти ничего, кроме гула, как бывает после долгой работы на морозе.

Я сидел и раскладывал.

Я сделал ровно то, что мне велели. Увидел, посчитал, определил направление и скорость, побежал, поднял тревогу.

Клан встретил её на причале, а не в домах. Если бы я в ту ночь спал, как все нормальные люди, она вошла бы в спящий посёлок, и считать пришлось бы не ранения и одного Гейра.

Это была моя работа, и я её выполнил.

И одновременно с этим:

Я знал про настил. Знал за пятнадцать ударов сердца. И не крикнул.

Я перебрал это раз двадцать, ища ошибку в рассуждении, и не нашёл. Оба утверждения были верны.

Они не отменяли друг друга. Они просто существовали вместе — в одной ночи, в один момент.

Раньше я думал, что вина — это когда ты поступил неправильно.

Оказалось, вина — это когда ты поступил правильно, а рядом с этим осталось место, где ты мог поступить ещё правильнее и не успел.

И вот этому арифметика уже никак не помогала.

Я сидел на пороге и пробовал зайти с другой стороны — так, как заходил бы к любой задаче, которая не решается в лоб.

Допустим, я крикнул. Что дальше?

Дальше — восемь человек в темноте, шум, тварь на настиле. И кричит подмастерье, который в бою не стоит ничего.

Пока они поймут, чей это голос. Пока разберут слова. Пока сообразят, что «сходите с настила» — это им, а не кому-то другому.

Больше пятнадцати ударов сердца. Настил сложится всё равно.

Расчёт выходил утешительный.

Именно поэтому я ему не поверил.

Я знаю, как это устроено. У человека, который ищет оправдание, расчёт всегда выходит в его пользу.

Погрешность ложится в удобную сторону, и изнутри её не увидеть. С ней можно только считаться заранее — как с известным изъяном прибора.

Значит, честный ответ звучал так: я не знаю, успел бы крик или нет. И никогда этого не узнаю.

А то, что я знаю точно, — что не крикнул.

Всё остальное было арифметикой, а арифметике в ту ночь я больше не доверял.

Хельга вышла на порог затемно. Села рядом. От неё пахло гарью и той же холодной сыростью, что тянуло от воды ночью.

Долго молчала.

— Ты не пошёл домой, — сказала она наконец.

— Не пошёл.

— Я знаю. Я тебя видела. — Она смотрела прямо перед собой. — Между сараями.

Я не стал ничего отвечать.