Книга Погрешность, страница 44 – Э. Шрайбер

По площади прошло движение. Он попал точно: страх людей был не в том, что придёт ещё одна тварь. Страх был в том, что никто не понимает, откуда они берутся.

— Асгейр ходил на север, — продолжал Бродир. — Он вам скажет: рыбы нет, птица не кормится, вода мёртвая. Я спрашивал старых людей. Такого не помнят ни при моём отце, ни при его отце.

— И что ты предлагаешь? — спросила Астрид.

— Пока ничего. — Бродир развёл руками. — Я предлагаю сначала понять. Мы не можем воевать с тем, чего не понимаем.

И вот тут он сделал паузу.

Я потом много раз возвращался к этой паузе. Она была рассчитана до удара сердца.

— Я не хочу этого говорить, — сказал он.

Дальше он не сказал ничего, что было бы ложью.

Он не обвинил меня. Он ни разу не произнёс слова «проклятие», «вина», «изгнать».

Если бы кто-нибудь слово в слово записал его речь и принёс на суд старейшин, там не нашлось бы ни одной строки, за которую можно зацепиться.

Он просто назвал даты.

— Последний зов был в середине лета, — сказал он. — Через девять дней пришли первые пустые сети. Я не говорю, что одно от другого. Я говорю, что это первое, что случилось у нас необычного за много лет, и второе, что случилось необычного, пришло сразу за ним.

Он повернулся к площади.

— Меня учили: если хочешь понять, откуда беда, посмотри, что изменилось. Что изменилось у нас этим летом?

Молчание.

— Я честно спрашиваю, — сказал Бродир. — Пусть кто-нибудь назовёт другое. Я приму любое объяснение, кроме одного — «ничего не изменилось». Потому что рыба ушла, а рыба просто так не уходит.

Кто-то в толпе сказал негромко: «течение». Кто-то другой: «лёд».

— Может быть, — согласился Бродир немедленно. — Очень может быть. Я сам склоняюсь к течению, если хотите знать. — Он помолчал. — Но течение приходит и уходит каждый год, а мёртвая вода — впервые на памяти трёх поколений.

Из задних рядов кто-то крикнул — я не разобрал кто:

— А что ты предлагаешь-то?

И вот тут Бродир сделал то, чего я от него не ожидал и что напугало меня больше всей его речи.

Он рассердился.

— Ничего я не предлагаю! — Голос у него поднялся впервые за всё выступление. — Я старейшина, а не колдун. У меня в доме двое раненых и один утонувший племянник. Я не знаю, что делать. Я знаю только, что мы третью неделю сидим и делаем вид, что всё как обычно, а нас едят!

По площади прошло что-то похожее на выдох.

Он перевёл дыхание и продолжил уже тише — и от этого убедительнее:

— Я прошу об одном. Давайте перестанем бояться называть вещи. Мы взрослые люди, у нас у всех дети. Если кто-то думает, что знает причину, — пусть скажет, и мы обсудим и отбросим. Хуже, чем молчать и коситься друг на друга, уже не будет.

Он замолчал и сел.

Он не сказал ни слова про меня.

Все три сотни человек на площади в этот момент думали обо мне.

И самое скверное — я не мог даже толком его возненавидеть. Гнев его был настоящий, я это видел. Племянник его действительно утонул со Скегги.

Он говорил вещи, под которыми я бы и сам подписался: перестать бояться называть, обсудить и отбросить.

Он просто выстроил всё так, чтобы «назвать» и «отбросить» делали за него другие. И чтобы к моменту, когда до отбрасывания дойдёт дело, до Совета оставалось шесть дней.

Отец встал.

Я знал, что он встанет, и знал, что этого делать не надо. Не потому, что боялся за него.