Книга Погрешность, страница 54 – Э. Шрайбер

— То есть тяга ему не нужна.

— Да.

— И тогда неважно, сколько у него рёбер и с какой стороны.

Мы посмотрели друг на друга.

— Это плохо, — сказал я.

— Это очень плохо, — согласился Кассий. — Потому что означает, что оно устроено не для движения. А для чего-то ещё.

Он сложил дощечку.

— Запиши, — сказал он. — Отдельно от остальных чисел. Это самое важное, что мы сегодня нашли.

Часа через полтора мы дошли до передней конечности.

Я к тому моменту уже переписал на дощечку всё, что видел в первый раз, при Асгейре: четыре сустава вместо трёх, кожа заплатами разной толщины, старый криво сросшийся перелом на плечевой.

Кассий выслушал и попросил показать перелом.

Я показал. Он присел, потрогал, надавил в двух местах, потом попросил сверло.

— Держи здесь.

Я держал. Он сверлил кость — медленно, снимая стружку на дощечку, и на середине остановился.

— Смотри.

Стружка шла двух цветов. Наружная часть — обычная костяная, желтоватая. Глубже — серая, почти как зола, и мельче.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю названия, — сказал Кассий. — Знаю, что бывает.

— Часто?

— В третий раз.

Я поднял голову.

— В третий?

Он не ответил сразу — стал вытирать сверло, потом сложил стружку на дощечку и только тогда сказал:

— Первую я видел двадцать два года назад. Далеко отсюда, на юге, в другом море. Вторую — одиннадцать лет назад. Эта третья.

Я сел на камень, потому что стоять было незачем.

Двадцать два года.

— То есть они не новые, — сказал я.

— Они не новые.

— И это не из-за... — Я не договорил, потому что говорить это вслух не хотелось даже мне.

— Это не из-за тебя, — сказал Кассий спокойно. — Первую я видел, когда тебя не было на свете. Если тебе от этого легче.

Мне было легче. Настолько, что я какое-то время просто сидел.

А потом стало хуже, потому что следующая мысль была очевидной.

— Скажите это на площади, — сказал я.

— Скажу, если спросят.

— Спросите Асгейра, он созовёт...

— Стейн. — Он повернул ко мне лицо. — Я чужак, который пришёл с севера в тот месяц, когда у вас начали умирать люди. Моё слово на площади стоит меньше, чем слово вашей старухи с ведром. Если я выйду и скажу «мальчик ни при чём», половина решит, что я его выгораживаю, а вторая — что мы заодно.

Он был прав, и мне очень не хотелось, чтобы он был прав.

— Тогда зачем вы мне это сказали?

— Потому что ты спросил, — сказал Кассий. — И потому что ты давно не спишь. Это видно.

Он вернулся к работе, и мы ещё с полчаса мерили ту же конечность — обхваты в трёх местах, длины сегментов, углы, на которые гнутся суставы.

На одном из замеров мне понадобилось придержать сустав с другой стороны, и мы оказались вплотную — плечом к плечу, руки в одном месте.

Кассий остановился.

Не отшатнулся, не переменился в лице — просто перестал двигаться, на одно дыхание, будто прислушался к чему-то за спиной.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он и продолжил мерить.

Немного погодя добавил, ни к кому не обращаясь и очень тихо:

— Нет.

Я решил, что ослышался.

— Что?

— Я говорю: угол не тот. — Он показал на сустав. — Он тут круче, чем ты записал. Перемерь.

Я перемерил. Было тридцать.

Он был прав, и объяснение было полное, и всё-таки я записал на дощечке, отдельно от чисел, короткое слово «сказал».

Тогда я не знал, зачем записываю.

Ближе к полудню, когда мы уже сворачивались, я задал вопрос, который вертелся у меня с самого начала.