Книга Погрешность, страница 61 – Э. Шрайбер

Кассий сел на камень, разложил карту и стал наносить.

Я смотрел, как он это делает — быстро, без колебаний, попадая пером ровно туда, куда надо, — и вдруг спросил то, о чём думал с самого утра.

— Зачем вам это?

— Что «это»?

— Всё. — Я показал на карту. — Вы шесть недель идёте вдоль берега. Вы обошли наш посёлок по гряде, чтобы не потерять погоду. Вы ночуете где придётся. Вам платят в Городе Костей — хорошо, платят. Но чтобы столько. Сомневаюсь.

Кассий не перестал писать.

— Ты уверен?

— Я не знаю, сколько платят в Городе Костей. Но я знаю, как выглядит человек, который делает работу за деньги. — Я сел напротив. — Вы делаете не за деньги.

Он поставил последнюю отметку и только тогда поднял лицо.

— Верно, — сказал он.

И всё.

Я ждал.

— И это весь ответ? — спросил я наконец.

— Это весь ответ, который я тебе сегодня дам, — сказал Кассий. — И заметь: я не соврал.

— Это хуже, чем соврать.

— Знаю, — сказал он.

Он свернул карту.

— Ты имеешь право злиться, — добавил он. — Я бы злился.

В Тресковый фьорд мы пришли затемно.

Он больше нашего — дворов на семьсот, две пристани, и лодки стоят гуще. Нас пустили ночевать без разговоров: Кассий назвал имя Асгейра, и этого хватило.

За ужином мы услышали, что здесь всё как обычно.

Не «почти как обычно». Рыба идёт хуже, чем в прошлом году, но идёт. Лудень в конце лета пришёл — не густо, зверей девять, но пришёл. Про мёртвую воду не слышали. Про тварей не слышали.

Про наш посёлок слышали. Про то, что там что-то с водой и кого-то что-то съело, и что старейшины ссорятся перед Советом.

Я сидел за чужим столом, слушал, как о моём доме говорят как о дальнем неприятном слухе, и впервые в жизни увидел свой посёлок со стороны.

Он оказался маленьким.

Не в том смысле, что четыреста дворов. В том, что для этих людей, живущих в дне пути, всё, что у нас случилось за месяц, помещалось в две фразы между рыбой и погодой.

А ведь их фьорд — следующий. Одиннадцать вёрст от границы.

— Скажите им, — попросил я Кассия, когда мы вышли.

— Скажу утром, — ответил он. — Ночью такое не говорят. Ночью не поверят, а утром хотя бы переспросят.

Ночью, ещё до того как поднялся ветер, я вышел из дома и увидел его на пристани.

Он сидел на свае и смотрел на воду. Не спал.

Я хотел уйти — и не ушёл, потому что услышал, как он говорит.

Негромко, ровно, обычным своим голосом, без всякой торжественности.

— ...нет, я помню. Я и говорю, что помню.

Пауза.

— Три с половиной. От бухты.

Пауза, подлиннее.

— Знаю.

Я стоял в темноте у сарая и не дышал.

На пристани никого не было. Ни одного человека, ни лодки у борта, ничего. Только он, свая и вода.

Потом он замолчал — как замолкают, когда собеседник продолжает говорить, — и просидел так долго.

Я ушёл раньше, чем он повернул голову.

Лёг и долго лежал.

Я перебирал объяснения, потому что это единственное, что я мог делать в темноте.

Первое: человек говорил сам с собой. Люди говорят сами с собой, особенно те, кто много ходит один; я и сам, бывает, считаю вслух.

Второе: он молился. Не знаю, как молятся там, откуда он.

Третье: он повторял вслух то, что записывал в уме.

Все три объяснения были разумны.

Ни одно не покрывало пауз.

Человек, говорящий сам с собой, не делает пауз такой длины. Он говорит без остановки, потому что ему не надо ждать ответа.