Книга Погрешность, страница 59 – Э. Шрайбер

— Он растёт на палец в десять лет, — сказал я. — На этом камне и на этом ветру. Ниже по склону, где земля, он бы рос быстрее, но там он не растёт вообще — не выносит соседей, глушат.

Кассий обошёл дерево кругом.

— И зачем он нужен?

— Кили, — сказал я. — Только кили и штевни. На всё остальное сосна.

— Почему?

Я задумался, как объяснить.

— Возьмите доску сосны и доску стуженя одной толщины, — сказал я. — Сосну можно согнуть. Стужень не согнётся — он раньше сломается. Плохое дерево, скажете вы. А теперь окуните обе в воду, вытащите, высушите, окуните снова. И так двадцать лет.

— Сосна пойдёт.

— Сосна пойдёт. Разбухнет, ссохнется, разбухнет — и в какой-то год даст трещину, и вы её не увидите, пока не станет поздно. — Я убрал ладонь. — А стуженю всё равно. Он двести лет так и живёт: мокро-сухо, мокро-сухо, мороз. Ему больше нечего бояться.

— Значит, он не крепче, — сказал Кассий. — Он просто уже всё это видел.

Я посмотрел на него.

Это было ровно то, что я имел в виду, и ровно то, что я сам так и не сумел сформулировать, хотя и думал об этом, иногда.

— Да, — сказал я. — Именно.

Мы шли, и он спрашивал.

Не так, как спрашивают взрослые. Взрослые спрашивают, чтобы проверить, знаешь ли ты; или чтобы объяснить тебе, как правильно; или из вежливости, не слушая ответа.

Кассий спрашивал, потому что не знал.

Меня.

Шестнадцатилетнего подмастерья, которому в собственном посёлке доску подают не сразу.

— Сколько ждёт киль от рубки до постановки?

— Три года. Лучше пять.

— Почему?

— Потому что он должен отдать воду ровно настолько, насколько только сможет. Если поставить сырым, он будет сохнуть уже в корпусе и потянет за собой обшивку.

— А если торопиться?

— Тогда год под навесом и потом молиться.

— И часто торопятся?

— Постоянно.

Он усмехнулся одним углом рта.

— Так везде, — сказал он.

К полудню мы вышли к бухте, где стоит промысловый стан — не жильё, а несколько сараев, вытопная яма и настил, на который вытаскивают туши.

Сейчас там было пусто.

Кассий остановился и долго смотрел на настил — большой, чёрный от жира, впитавшегося за десятилетия.

— Это для чего?

— Лудень.

— Лудень, — повторил он.

— Зверь. — Я показал на воду. — Он ходит вдоль луд, потому и назван. Держится там, где камни под водой, и кормится у дна. Приходит дважды в год: весной, когда сходит лёд, и в конце лета.

— Большой?

— С лодку. Хороший с лодку, обычный чуть поменьше. — Я сел на край настила. — Один зверь — это жир на всю зиму, кость на весь год и мясо на два месяца. Ради него всё и держится. Рыба — это чтобы просто пережить между луденями, а не наоборот.

— Опасен?

— Не он опасен. Опасно то, как его берут. — Я показал на бухту. — Их гонят в узкое место, четыре-пять лодок разом. Если одна лодка ошиблась, ошиблись все. У нас в позапрошлом году так двоих потеряли — не от зверя, от лодки соседей. Берега каменистые, а течения у нас сильные.

Кассий кивнул и стал что-то писать.

А я сидел на настиле, смотрел на пустую бухту и вдруг понял, что говорю не о том.

— Он не пришёл, — сказал я.

Кассий поднял голову.

— Что?

— Лудень. В конце лета не пришёл. — Я слышал свой голос как чужой. — Вообще. Ни одного. Первый раз на моей памяти.

— Ты это знал?

— Я это знал, — сказал я. — Все это знали. Об этом три недели говорили в посёлке.