Книга Погрешность, страница 67 – Э. Шрайбер

И вот тут я перестал понимать, что чувствую.

Потому что это тоже было правильно.

Отец возражал.

Он говорил недолго и по делу.

Что снимать людей с северной линии сейчас — значит остаться без глаз именно там, откуда идёт беда. Что средний берег можно узнавать и оттуда.

Что двадцать дней — это срок, за который случиться может что угодно.

Ему ответили трое.

Первый — глава дома со среднего берега — сказал, что у него в трёх посёлках две тысячи дворов и он был бы благодарен за людей, которые знают, как выглядит эта дрянь вблизи.

Второй сказал, что не понимает, почему дом Хальвара держится за посты, когда речь о жизни людей.

Третий не сказал ничего, просто поддержал.

Астрид долго молчала.

— Хальвар, — сказала она наконец. — Твои возражения я слышу. Они разумные. Скажи мне вот что: если Совет решит по-твоему и мы оставим всё как есть, а через двадцать дней вода придёт и окажется, что мы могли предупредить средний берег и не предупредили, — что ты скажешь тогда?

Отец помолчал.

— Скажу, что ошибся, — сказал он.

— И я тоже, — сказала Астрид. — В том-то и беда, что ошибиться можно в обе стороны, а решать надо сегодня.

Она обвела дом взглядом.

— Северная линия переходит под общее ведение, — сказала она. — Людей Хальвара — половину на средний берег, половину оставить на постах. Это не решение, это половина решения, и я знаю, что половинчатые решения хуже всего. Но лучшего у меня сейчас нет.

Про голос дома Совет так и не решил.

Астрид сказала: не время делить голоса, когда идёт вода. Отложить до весны.

Я стоял и смотрел, как Бродир принимает это спокойно, — и вот здесь у меня впервые за день кольнуло.

Он тридцать один год шёл к этому Совету. Он две недели выстраивал, чтобы говорили про меня и не говорили про лодки. И когда Астрид объявила, что голос откладывают на полгода, — он даже не поморщился.

Я перебрал это в уме и нашёл объяснение: он просто получил больше. Северная линия под общим ведением — это влияние, а влияние важнее строчки.

Объяснение было разумное.

Оно меня не удовлетворило, но я не мог сказать почему, и потому отложил его в ту же кучу, куда складывал всё, что не сходится.

Расходились уже в темноте.

Я нашёл отца у длинного дома. Он стоял один, и вид у него был такой, будто он весь день грузил бочки.

— Ты молчал, — сказал он.

— Молчал.

— Спасибо тебе.

Мы постояли.

— Он ведь прав, — сказал я. — Про линию и про средний берег. Это правильно.

— Правильно, — согласился отец.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

Отец усмехнулся — коротко и невесело.

— Потому что правильно, — сказал он. — Если бы он был неправ, я бы знал, что делать. А он прав, и линию действительно надо чинить, и средний берег действительно надо предупредить. И при этом к весне выйдет так, что северные посты содержит Совет, а исполняет Бродир, и мои люди стоят на чужом берегу и знают чужие камни, а мой дом не держит ничего.

Он потёр лицо.

— И упрекнуть его будет не в чем, — сказал он. — Ни единым словом. Он всё сделал ради людей.

— А это ради людей?

— Да, — сказал отец. — В том и дело, что да. Одно другому не мешает, Стейн. Это я и пытался тебе объяснить три недели назад, а ты, по-моему, не понял.

Кассия я нашёл там же, где он был весь день, — у сарая на краю площади, откуда видно и дверь длинного дома, и рейд.