Книга Погрешность, страница 69 – Э. Шрайбер

Гейра среди них уже не было. Гейр лежал за посёлком, под камнями.

— К весне вернутся, — сказал отец, глядя вслед.

Он в это не верил, и я это слышал.

На северную линию поставили новых.

Это тоже было правильно, и я устал повторять себе, насколько это было правильно.

Совет взял линию под общее ведение — значит, стоят на ней теперь не люди чьего-то дома, а люди Совета, набранные со всех берегов и сменяемые по общему списку.

Так честнее. Так и должно быть.

Вот только вместо семи человек, знавших эти скалы с детства, на семи вышках оказалось четверо, и трое из них были не наши.

Гест остался.

Его хотели снять — по списку выходило, что четвёртая теперь за домом с южного берега, — и он пришёл к Асгейру и сказал, что не пойдёт. Асгейр спросил почему. Гест сказал: «Двадцать лет».

Больше он ничего не объяснял, и его оставили, потому что спорить со стариком, который двадцать лет добровольно берёт худшую вахту в клане, никому не хотелось.

Я видел его перед уходом на пост. Он шёл через посёлок с мешком за плечом, маленький, сухой, и на ходу проверял узел на верёвке, которую всегда носил с собой.

— Опору так и не выправили, — сказал он мне вместо приветствия.

— Знаю. Не успели.

— Ну и ладно, — сказал Гест. — Я привязываюсь.

Шесть дней ничего не происходило.

Это были странные шесть дней. Мы работали — я у Брина, отец на воде, Хельга где придётся, — и всё это время у меня в голове шёл счёт.

Девятнадцать. Восемнадцать. Семнадцать.

Люди в посёлке считали тоже. Я это видел по мелочам.

Как рано стали закрывать двери. Как перестали пускать детей за верхнюю улицу. Как у длинного дома появилась ночная стража, которой отродясь не бывало.

И по тому, что за шесть дней ни один человек не сказал мне ни одного дурного слова.

Это было хуже всего. Про меня перестали говорить — не потому, что перестали думать, а потому что появилось о чём думать помимо меня.

На пятый день Хельга сказала за ужином:

— Плохо.

— Что плохо?

— Тихо, — сказала она. — Тварь была одна и пришла в одну ночь. Потом три недели ничего. Значит, они приходят не подряд. Значит, копятся.

Отец посмотрел на неё поверх миски.

— Ты откуда это взяла?

— Ниоткуда, — сказала Хельга. — Просто так с волками бывает.

На шестой день Кассий ушёл на север.

Он сказал об этом мне одному, у мастерской, коротко.

— Пройду линию. Пройду все семь. Вернусь на третий день.

— Зачем?

— Затем, что я мерил воду, а надо мерить людей. — Он поправил лямку. — Совет отдал линию под общее ведение шесть дней назад. Я хочу посмотреть, как это выглядит на месте.

— Асгейр вам не поверит на слово.

— Асгейр не поверит и на слово, и не на слово, — сказал Кассий. — Но если я пройду все семь и запишу, кто где стоит и что знает, — это будет уже не слово.

Он ушёл до рассвета.

Я потом много раз возвращался мыслями к этому разговору. Не потому, что в нём было что-то особенное. Просто он оказался последним, что случилось в моей жизни до того, как всё сдвинулось.

Сигнал пришёл на седьмой день, перед рассветом.

Три коротких. Один долгий.

И через промежуток — снова три коротких и один долгий, и ещё раз, и ещё, без остановки, пока звук не оборвался на середине.

Я вылетел на улицу в чём был.

Небо на востоке уже серело, и в этом сером свете было видно, как по всему посёлку открываются двери. Люди выходили молча — за месяц выучились.