Книга Погрешность, страница 72 – Э. Шрайбер

— И что тогда?

— Тогда бы я ничего не сделала.

Уна села на лавку у стены — она за эти два часа устала, кажется, больше, чем за всю ночь.

— Я лечу раны, — сказала она. — Собрать кость, зашить, вытянуть заразу — это я умею, и врата вам это всё быстро закроют. А того, чего нет, я не верну. И никто в трёх фьордах не вернёт.

— Кто-то же может?

— Может. Говорят, что может. — Она пожала плечами. — Для этого нужны врата, которых тут ни у кого нет и никогда не было. Я такого человека в жизни не видела и не знаю никого, кто бы видел. Знаю только, что ищут их годами и платят столько, сколько наш посёлок за десять лет не соберёт.

Она встала.

— Так что у вас сегодня хороший день, — сказала Уна без всякой злости. — Раздроблено — это хорошо. Я сегодня два часа думала, что скажу вам «всё плохо».

И ушла.

Мы остались втроём, и никому от этого «хорошего дня» легче не стало.

Я сидел у её постели. Мать вышла проводить Уну, и мы остались вдвоём.

— Я отступила на шаг, — сказала Хельга в потолок.

— Ты держала её дольше, чем смог бы любой в посёлке.

— Я отступила на шаг, — повторила Хельга. — Три шага — моё расстояние. Один шаг — уже её. Я это знала. Я тебя этому учила.

Она закрыла глаза.

— Устала, — сказала она. — Вот и всё объяснение. Просто устала на четвёртой минуте.

Про Геста узнали к вечеру.

С четвёртой вышки пришёл человек — не Гест, другой, с шестой, который шёл сменяться и завернул.

Он рассказал так.

Гест увидел их в темноте, с воды. Не разглядел сколько — но понял, что не одна. Дал сигнал: три коротких, один долгий. Потом дал ещё раз. Потом ещё.

По уставу линии сигнал передают дальше: услышал — повторил, и так до посёлка, за час.

Его никто не повторил.

На третьей вышке новый человек с южного берега услышал рог и решил, что сегодня учения.

Ему про учения говорили: дважды в год их устраивают среди ночи, без предупреждения, и пугаться не надо.

Он и не испугался. Лежал, слушал, как далеко на севере повторяют сигнал, и ждал, когда прибегут проверять, не проспал ли он.

Никто не прибежал.

На второй не услышали вовсе, потому что там в ту ночь не стоял никто.

Гест дал сигнал одиннадцать раз.

Потом слез с вышки, взял свою верёвку и пошёл к первой вышке пешком, вдоль скал, в темноте — четыре часа хода для молодого.

Дошёл.

Разбудил там людей и заставил дать рог.

И умер у подножия первой вышки, сидя, привалившись спиной к опоре, — от сердца, как сказала потом Уна.

Ему было восемьдесят два года.

Свенна я нашёл вечером у Уны.

Она его ругала — тем особенным ровным голосом, каким ругают людей, за которых по-настоящему боятся.

У него разошлись два шва на брови, треснуло второе ребро, и здоровое плечо теперь тоже было не совсем здоровым.

— Ты понимаешь, что ты дурак? — говорила Уна, не отрываясь от работы. — Ты понимаешь, что ты с одной рукой полез на то, что взрослых людей на части рвёт?

— Понимаю, — сказал Свенн.

— И полез бы снова?

— Полез бы.

Уна замолчала и стала работать быстрее.

Я стоял в дверях и ждал.

Когда она ушла за водой, Свенн повернул голову.

— Твоя сестра как?

— Плечо раздроблено. Срастётся, но не скоро. Этой осенью топора не возьмёт.

Он закрыл глаза.

— Плохо, — сказал он.

— Свенн.

— Не надо.

— Дай сказать.

— Не надо, — повторил он, не открывая глаз. — Я не для тебя это делал. Я вообще не думал. Я увидел, что она там одна, и всё.