Книга Погрешность, страница 93 – Э. Шрайбер

Числа приходили — сколько людей внизу, сколько времени прошло, сколько ударов сердца до рассвета — и рассыпались, не удерживаясь ни на чём.

Как будто у меня отобрали единственный инструмент и оставили с пустыми руками.

Внизу что-то тяжело ухнуло, и крики поднялись волной.

Я потом много раз возвращался к тому часу и всякий раз находил в нём одно и то же.

Я всю жизнь жаловался, что мне не дали силы. Всю жизнь считал, что моя беда — в закрытых вратах, и что будь они открыты, всё было бы иначе.

В ту ночь у меня отняли не силу.

У меня отняли возможность действовать — а это, как выяснилось, совсем другое и куда хуже.

Врата или не врата, руки или голова — не имело значения ничего.

Я стоял в двух верстах от места, где решалось, останутся ли живы отец, мать и сестра, и не мог ни помочь, ни узнать, ни даже посмотреть.

Есть беспомощность от слабости. С ней я прожил шестнадцать лет и притерпелся.

А есть беспомощность от расстояния.

Она хуже, потому что от слабости можно тренироваться, а от расстояния нельзя ничего.

Гуннар за весь час не сказал ни слова.

Он стоял крайним слева, чуть выше остальных, и смотрел не вниз по тропе, а вбок, на склон. Я сначала решил, что он отвлёкся, и хотел одёрнуть.

Потом сообразил, что он стоит правильнее всех нас.

— Ты смотришь на склон, — сказал я.

— Смотрю.

— Почему?

— Потому что снизу его первым увидит тот, кому уже поздно, — сказал Гуннар. — А сверху всегда виднее.

Он говорил не отрываясь от склона.

— Я так на волка стоял, — добавил он. — В молодости, у нас на выпасе. Волк по тропе не ходит. Волк ходит там, где ты не смотришь.

Я записал это в голове — под тем же заголовком, под которым лежало «носком чувствуешь колышек».

Вещи, которые люди знают и не считают знанием.

Торкель начал говорить примерно на середине второго часа.

Не со мной — вообще. Он рассказывал, как в позапрошлом году ходил на луденя и как у них порвало сеть, и рассказывал подробно, длинно, с именами и мелочами, и мы все слушали и молчали.

Потом Хаук вставил что-то про южные снасти.

Потом Асгейр рассказал, как ставили вторую вышку при его отце.

Я стоял и слушал взрослых мужчин, которые в двух верстах от смерти своих родных стояли на посту и разговаривали про снасти, — и понимал, что это не равнодушие и не выдержка.

Это то же самое, что счёт дыханий у Хаука.

Просто у них у всех руки были заняты гарпунами, и занимать оставалось только голову.

Свенн простоял час.

На втором он подошёл ко мне.

Я знал, что он подойдёт, знал даже примерно когда, и всё равно не придумал, что сказать.

— Стейн.

— Нет.

— Ты даже не выслушал.

— Ты хочешь вниз.

Свенн не стал отпираться.

— Там мой отец, — сказал он. — И там наш дом. У нас три двора у сараев, все три с той стороны, откуда трещало.

— У всех там кто-нибудь.

— Знаю. — Он перехватил гарпун. — Поэтому и говорю тебе, а не ухожу молча.

Я стоял и понимал, что это тот самый случай, о котором предупреждала Хельга.

Люди не бегут, когда страшно. Люди уходят с поста, когда за спиной их дом, — уходят спокойно.

— Если ты уйдёшь, нас четверо, — сказал я. — Расчёт был на четверых, ты пятый, ничего не сломается.

— Значит, можно.

— Значит, можно.

Я помолчал.

— И ещё, — сказал я. — Ты пойдёшь с ребром, ночью, вниз по склону, к тому, что ломает сараи. Один.