Книга Погрешность, страница 94 – Э. Шрайбер

— Не один. — Свенн мотнул головой в сторону тропы. — Там Хравнов племянник с двумя, они ниже стоят, при факеле. Я к ним.

Я знал, о ком он. Трое парней его возраста, из тех, с кем он вырос и с кем всю жизнь ходил рядом.

— Иди, — сказал я.

Он пошёл. На повороте оглянулся.

— Стейн.

— Что.

— Хорошая яма, — сказал Свенн. — Правда хорошая. Ты не думай, что зря.

Через четверть часа после того, как он ушёл, оно пришло.

Я не увидел.

Первым увидел Гуннар — потому и смотрел на склон.

Он не крикнул. Он поднял руку.

Мы все повернулись.

Оно шло по тропе снизу, ровно, не разгоняясь, — той самой походкой без подготовки, которую я видел на причале и которую невозможно ни с чем спутать.

Одно.

Крупное — крупнее той, что мы мерили с Кассием: длиннее на добрых полтора шага.

Оно шло к яме.

Дальше было двенадцать ударов сердца, и я их прожил медленнее, чем что-либо в обеих своих жизнях.

Первое, что я почувствовал, — не страх.

Стыд.

Потому что первая мысль, пришедшая мне в голову при виде того, как оно идёт по моей тропе к моей яме, была: «сейчас увидим, правильно ли я посчитал».

Я стоял, у меня внизу умирали люди, а я хотел проверить расчёт.

Я не горжусь этим и не собираюсь притворяться, что было иначе. Было как было.

Оно дошло до края и не остановилось.

Вот это было второе, чего я не учёл: я думал, оно затормозит, оглядится, поищет обход. Оно не искало. Оно просто пошло дальше, туда, где тропы уже не было, — и передние конечности ушли в пустоту.

Корпус пошёл следом.

И вот тут яма сработала.

Не так, как я представлял себе на дощечке. Совсем не так — но по существу верно.

Оно не упало. Оно легло на провал: передом на дальний край, задом на ближний, корпусом над пустотой.

И повисло, распластавшись, потому что девять с четвертью шагов длины на шесть с половиной поперёк ямы означают ровно это.

Дальше ему надо было либо подтягиваться вперёд, либо сползать назад.

Оно стало подтягиваться.

И перестало двигаться.

Вот теперь я считал.

Раз. Оно упёрлось передними в дальний край и потянуло корпус на себя.

Два. Дальний край поехал — я оставил его ровным, а надо было укрепить, и я это увидел в ту же секунду и запомнил навсегда.

Три. Оно перехватилось.

Четыре. Задние скребли по осыпи ближнего края и не находили опоры, потому что осыпь на то и осыпь.

Пять.

— Бей! — заорал Торкель, и они ударили.

Восемь гарпунов.

Я насчитал восемь и не ошибся, потому что это оказалось единственным, что я в ту ночь сумел сосчитать.

Первый — Торкеля, с восьми шагов, в бок под переднюю конечность, куда я и просил. Вошёл.

Второй — Асгейра, ниже, туда же. Вошёл.

Третий — Хаука, выше и левее, скользнул по кости и ушёл в сторону.

Четвёртый — Ольгерда.

Ольгерд промахнулся.

Он промахнулся с шести шагов по цели длиной в девять с четвертью шагов, и я до сих пор не знаю, как это возможно, и он, думаю, тоже не знает.

Пятый, шестой, седьмой пошли уже без счёта, тремя руками сразу, и два из трёх вошли.

Восьмой — снова Торкеля, он успел взять запасной, — вошёл под нижнюю челюсть.

Тварь дёрнулась вбок, и её перекосило на провале.

И тогда обрушился северный край ямы.

Этого я тоже не считал.

Северный край мы оставили рваным — там нечего было ровнять, и я решил, что это неважно.

Оказалось, важно.

Под весом твари, дёрнувшейся вбок, край не выдержал и осыпался внутрь.