Книга Обольстительное пламя, страница 2 – Эйдзи Нацубара

— Ну это уж совсем странно. Чтобы девицы демонов изгоняли?

— Кто ж его знает? Потом она обратно под землю исчезает!

— Там, где поорудовали безликие, потом находят лужи черной крови. А пятерка за собой таких следов не оставляет!

— Видели новый спектакль «Цубаки-дза»? Народ в Кобики^[5] так и повалил.

— Это не тот ли «Цубаки-дза», где четыре года тому назад разом скончался прошлый глава труппы Соэмон и его второй сын Сосукэ? Как же это они оправились после смерти сразу двух популярнейших актеров?

— Да, обоих так неожиданно не стало. У Сосукэ вообще жизнь еще только начиналась, такой талант пропал!

— А ты не забывай, какой красавец наследник, Сонодзё. Стоит ему в спектакле заявиться – все: места разлетаются! С ним театр точно преображается, зрители только с раскрытыми ртами и сидят, как дурачье.

— Девочек из Ёсивары и тех затмевает. И у него каждая роль не похожа на предыдущую! Настоящий дух сцены.

— Кто, по-твоему, красивее? Сонодзё из «Цубаки-дза» или Рури-ойран из «Куроба-я»?

— Лучший оннагата^[6] или лучшая ойран? Да уж, так и не скажешь…

— Рури-ойран в конце прошлого года совсем не появлялась. Заболела? Кто-нибудь знает?

— А она вообще никогда крепким здоровьем не отличалась. Наверное, простыла и отошла от дел, чтобы укрепить силы. Теперь-то вернулась как ни в чем не бывало. Зато другая девица из того же «Куроба-я», Цукаса, померла…

— Жалко, прекрасная работница была. Не ойран, конечно, но ее все равно любили. Говорят, кто-то из гостей так оплакивал ее смерть, что в конце концов зарекся не появляться больше в Ёсиваре.

— Оттуда, кстати, вроде недавно еще какая-то ойран сбежала, весь район на уши поставила.

— Ага, и не простая, а одна из Четырех благороднейших. Слуги с ног сбились, разыскивая ее!

Прохладным весенним ветерком принесло аромат юных саженцев. Едва забрезжил рассвет, проснулись птицы, возвещающие начало нового дня. Вдыхая свежий воздух кладбища при маленьком старинном храме Дзикёдзи, что в Имадо, стояла одинокая женская фигура. Укутанная в лиловый платок окосо-дзукин, она краем уха слушала болтовню прохожих, но все ее внимание сосредоточилось на могиле. У надгробия, подписанного: «Сэйдзи-ин Цукаса-но синнё», красовались свежие цветы.

— Надо же, я-то гадаю: кто к нам пожаловал ни свет ни заря? А тут такая красавица. Знал бы, раньше бы принес свои старые кости! – обратились к прихожанке из-за спины, и женщина поспешно обернулась.

Изящное личико под платком почти светилось, подобно росе, в ясных глазах и на длинных ресницах сверкали рассветные лучи.

— Я думал, тебя по утрам не добудиться, Рури-ойран!

— Почтенный Антоку! – Блестящие губы девушки изогнулись в улыбке.

— И не боишься, что хозяйка выбранит за такую вылазку? Непутевая ойран!

Антоку рассмеялся, раскрыв старческий рот, которому заметно не хватало зубов. Старик, отличавшийся ростом даже более высоким, чем у Рури, служил в храме настоятелем.

— Захотелось – и выбралась. Меня больше поражает, что вокруг этой тихой и мирной обители водится столько шумных пичужек, гораздых до сплетен.

Девушка со вздохом покачала головой.

— Они все работают в окрестных лавках. У нас тут что ни утро – щебет и веселье.

Какое-то время монах и девушка молча смотрели на маленькое надгробье.

— Спасибо вам еще раз большое, что поддерживаете тут такую чистоту.