Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 42 – Ксения Чернова

— Вы сейчас прожжёте расписание взглядом, — сказал я, подходя.

— Оно само виновато.

— Расписание?

— Нет. Тот, кто поставил проверку основного контура фестиваля в день фестиваля.

— А когда надо было?

— До смены. Два месяца назад. Или пять лет назад, когда старый узел впервые показал нестабильность на пиковом распределении. Но кому-то наверху очень понравилась фраза “резервный ресурс достаточен”. Понимаете, товарищ Воронцов, “достаточен” — это слово, которым ленивые люди прикрывают будущую аварию.

— В моём мире обычно прикрывали словом “оптимизация”.

Вера повернула голову.

— Иногда вы говорите так, что хочется разобрать вашу память по винтикам.

— Очередь большая.

— Я не люблю очереди. Я люблю доступ к узлу.

— К энергетическому?

Она посмотрела на меня оценивающе.

— Пока да.

Я не нашёлся, что ответить, и Вера, кажется, получила от этого короткое удовлетворение. С ней вообще было трудно держать темп. Марина провоцировала открыто, Зоя проверяла силой, Алина дисциплиной, Нина теплом, Лидия вопросом. Вера же бросала фразы как искры из-под сварки: вроде маленькая, а попала на кожу — помнишь долго.

Мы направились к техническому корпусу.

Машинное сердце “Артека-2” находилось не внизу, где я ожидал увидеть служебные зоны, а внутри склона, за белыми галереями и садами, в отдельном корпусе с высоким арочным входом. Снаружи он больше напоминал музей или дворец труда, чем энергетический объект: светлый камень, широкие ступени, красные флаги, барельефы рабочих и инженеров, держащих в руках не оружие, а чертежи, кабели, модели турбин, колосья и маленький спутник. Над входом золотыми буквами было выбито:

ТРУД — ЭТО ЛЮБОВЬ, СТАВШАЯ ФОРМОЙ.

Я остановился.

Вера прошла ещё два шага, заметила, что меня нет рядом, и обернулась.

— Что?

— Ничего. Просто…

— Просто что?

Я посмотрел на барельефы. В прежнем мире труд чаще всего изображали либо как подвиг мёртвых, либо как необходимость бедных, либо как повод для мотивационного плаката в офисе, где люди тихо ненавидят друг друга. Здесь эта фраза над входом не казалась издевательством. Она была высечена на здании, где рабочий и инженер действительно были не обслуживающим персоналом, а жрецами цивилизации. Не теми, кто “чинит, пока начальство отдыхает”, а теми, благодаря кому отдых, свет, вода, сады, моревая иллюминация и весь белый курорт вообще существуют.

— У нас за такую фразу людей заставили бы работать сверхурочно бесплатно, — сказал я.

Вера медленно нахмурилась.

— За какую?

— “Труд — это любовь, ставшая формой”.

— А у вас труд не был любовью?

— У нас труд часто был страхом, ставшим графиком.

Она смотрела на меня дольше, чем обычно. Без язвительности. Потом отвернулась к двери.

— Тем более полезно посмотреть, как бывает иначе.

Внутри корпус оказался ещё прекраснее.

Машинный зал “Артека-2” действительно был храмом. Я не мог подобрать другого слова, хотя Вера наверняка скривилась бы от пафоса. Огромное пространство уходило вглубь склона несколькими уровнями. Центральный зал освещался мягким золотистым светом, отражавшимся от чистых металлических панелей, стеклянных защитных арок и полированного камня. По стенам шли не рекламные плакаты безопасности, написанные канцелярским ужасом, а большие портреты конструкторов, энергетиков, математиков, монтажников, техников и рабочих бригад. Не только великие имена, но и лица обычных людей: “Бригада восстановления Тавридского контура, 2049”, “Инженеры первой волны солнечной сетки, 2037”, “Дежурная смена, удержавшая зимний пик, 2061”. Под каждым портретом — не должность ради должности, а краткая строка дела.