Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 53 – Ксения Чернова

— Да.

— Не “да” как красивое слово.

— Да как правило.

— Хорошо.

Она поцеловала меня снова.

Дальше время стало другим.

Не исчезло совсем, но перестало идти по минутам. Оно шло по дыханию, по прикосновениям, по коротким паузам, в которых мы оба проверяли, не перешли ли туда, куда один из нас ещё не готов. Вера была не нежной в привычном смысле. Её нежность прорывалась рывками: в том, как она вдруг замирала, прислушиваясь к моему дыханию; в том, как пальцы, только что сжимавшие ткань почти сердито, становились осторожнее; в том, как она отстранялась ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо, и снова приближалась, если видела ответ. Она не просила ласки словами, но всё её тело постепенно переставало спорить с собственным желанием.

Я гладил её спину через комбинезон, чувствовал напряжение плеч, усталость рук, жар кожи под тканью. Она провела ладонью по моей груди, задержалась у знака, потом ниже — не переходя границу, а словно проверяя, что я настоящий, тёплый, не исчезающий под её руками. Наши лбы соприкоснулись. Мы дышали одним воздухом. И почему-то именно эта пауза оказалась горячее всего: не резкий поцелуй, не жадность после риска, а момент, когда Вера Кольцова, инженер-энергетик с характером сварочного аппарата, позволила себе стоять со мной в тишине, не язвить, не отталкивать, не чинить мир, а просто хотеть.

— Чёрт, — сказала она почти шёпотом.

— Что?

— Теперь придётся признать, что вы не бесполезны не только в проходе.

Я тихо засмеялся. Она тут же закрыла мне рот поцелуем, как будто мой смех нарушал технику безопасности. И снова всё стало жаром, светом, металлом, солью, тёмным небом и её руками.

Я не буду лгать самому себе: это была не невинная сцена на крыше. Мы оба были взрослыми людьми, оба понимали, что делаем, оба остановились только там, где решили остановиться сами. Одежда осталась на нас, границы остались ясными, но после этой ночной крыши между нами уже не могло быть прежней дистанции. Вера не отдала мне ничего, что я “заслужил”. Она разделила со мной часть своей усталости, своей победы, своего жара и своего доверия. И я впервые начал понимать, почему в этом мире близость считалась не развлечением и не сделкой, а продолжением совместного дела — более опасным, чем ремонт узла, потому что здесь можно было повредить не контактную группу, а человека.

Когда мы наконец снова подошли к парапету, фестиваль был в самом разгаре.

Над морем двигались световые дроны, складываясь в орбиту вокруг красной звезды. На нижней террасе пели. В садах горели золотые линии. Центральный корпус сиял так, что казался дворцом не власти, а благодарности. Вера стояла рядом, плечом почти касаясь моего, и молчала. На её лице снова появилась привычная собранность, но теперь я знал, какой ценой она держится. Я знал, как звучит её дыхание, когда она перестаёт спорить. Знал, как её пальцы сжимают ткань, когда она выбирает не отступать. Знал, что за острым языком и жесткими руками скрывается не холод, а слишком сильное, плохо приручённое тепло.

— Никому не рассказываем в подробностях, — сказала она.

— Разумеется.

— Марина всё равно придумает подробности.

— Разумеется.

— Алина заметит.

— Уже, наверное.

— Лидия запишет.

— Несомненно.

Вера поморщилась.

— Ненавижу предсказуемые системы.