Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 89 – Ксения Чернова

— Постараюсь не выглядеть идиотом.

— Это труднее.

— Знаю.

И только тогда она шагнула ко мне.

Не я к ней.

Она.

Алина положила ладонь мне на грудь — туда, где под рубашкой был знак куратора и, глубже, сердце, которое ещё недавно умерло на парковке другого мира. Её рука была тёплой, твёрдой, чуть дрожащей. Эта дрожь потрясла меня больше, чем если бы она бросилась мне на шею. Командир “Красной Зари” дрожала не от слабости, а от огромного усилия позволить себе быть не только примером.

— Я не знаю, что с вами делать, — сказала она.

— Я тоже.

— Неправильный ответ для куратора.

— Зато честный.

Она подняла глаза.

— Я ревную.

Слово во второй раз прозвучало иначе. Не как протокол. Как признание.

— Не потому, что считаю вас своим. Я не имею такого права. Не потому, что Нина, Вера или Зоя сделали что-то дурное. Они не сделали. Я ревную, потому что всё время успевала быть первой там, где был долг. Первой в строю. Первой в нормативе. Первой в решении. Первой в ответственности. А здесь… здесь я оказалась последней, потому что слишком долго пыталась понять, имею ли право хотеть.

— Последней — не значит опоздавшей.

— Вы так думаете?

— Да.

— Или говорите, чтобы не сделать мне больно?

— Алина, если бы я хотел не делать вам больно, я бы сегодня весь день молчал.

Она выдохнула почти со смешком, но смех тут же исчез.

Потом поцеловала меня.

В этом поцелуе не было Вериной искры и Нининого тёплого дождя. Не было Зоиной проверки силой. У Алины всё началось с контроля — даже здесь. Сначала она коснулась губами почти строго, будто проверяла, выдержит ли выбранное решение собственное исполнение. Потом замерла, ожидая, не исчезнет ли мир, не прозвучит ли тревога, не появится ли внутри приказ отступить. Я не торопил. Не углублял первым. Просто был рядом и отвечал настолько, насколько она позволяла.

И тогда она сломала не себя, а дистанцию.

Её руки поднялись к моим плечам, пальцы сжали ткань рубашки. Поцелуй стал горячее, живее, голоднее, чем я ожидал от Алины Северовой. Не потому, что она потеряла достоинство. Наоборот. В её внезапной жадности было достоинство женщины, которая слишком долго держала желание в строю и наконец дала ему команду выйти вперёд. Она целовала так, будто не просила разрешения у собственного образа, но всё ещё каждую секунду помнила о границе. В этом была невероятная смесь строгости и огня. Мне хотелось обнять её крепче, но я держал себя, пока она сама не шагнула ближе.

И она шагнула.

Теперь между нами почти не осталось воздуха. Её тело прижалось ко мне через слои формы и усталости, через пыль дня, через командирскую выправку, которая ещё сопротивлялась даже в объятии. Я положил ладони ей на спину — осторожно, выше талии, там, где мог удержать, но не присвоить. Она выдохнула мне в губы, и это был первый звук Алины за весь день, в котором не было ни приказа, ни объяснения, ни контроля. Только женщина, которая позволила себе почувствовать.

— Не жалейте меня, — сказала она, отстранившись на долю секунды.

— Не жалею.

— Не думайте, что я хрупкая.

— Не думаю.

— Не пытайтесь потом делать вид, что этого не было ради удобства отряда.

— Не буду.

— И не смотрите так.

— Как?

— Как будто я наконец стала настоящей.

Я провёл пальцами по её щеке, рядом с тонкой царапиной.