Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 96 – Ксения Чернова

— Хорошее начало.

Потом посмотрела на меня.

— Куратор Воронцов, вы понимаете предмет проверки?

— Да.

— Сформулируйте.

Горло пересохло. В моём прежнем мире этот вопрос был бы ловушкой. Сформулируй неправильно — сам виноват. Сформулируй правильно — признаёшь рамку обвинения. Здесь, возможно, всё было честнее. Но тело ещё не верило.

Я почувствовал взгляд Лидии. Не поддерживающий в мягком смысле. Удерживающий.

— Комиссия проверяет, — сказал я, — не возникло ли вокруг меня как куратора и Героя Пятилетки искажённое доверие. Не давил ли я статусом. Не получал ли личную близость как награду за помощь. Не подталкивал ли участниц к соревнованию за моё внимание. Не нарушил ли равновесие отряда.

— А вы нарушили?

Тишина.

Зоя напряглась. Вера подняла голову. Нина смотрела на меня спокойно. Алина — неподвижно.

— Равновесие изменилось, — сказал я. — Нарушил ли я его как вред — не мне решать одному. Я не требовал жетонов, не обещал привилегий, не скрывал их выдачу от журнала, насколько понимал правила. Но я появился в отряде с травмой, дефицитом доверия и… сильной реакцией на ваш мир. Возможно, это само по себе повлияло на участниц. Я не всегда понимал масштаб.

Председатель комиссии смотрела внимательно.

— Вы не отрицаете влияние?

— Нет.

— Но отрицаете намеренное создание зависимости?

— Да.

— Принято.

И всё.

Никакого “ага, попался”. Никакого выворачивания слов. Она просто приняла формулировку как материал. Странно, но именно это едва не выбило меня сильнее обвинения.

Осмотр “Ласточки” занял почти час.

Комиссия ходила по дому внимательно, без придирок и без снисхождения. Светлана Романовна спрашивала, кто принимал решение о планировке общей комнаты. Павел Игоревич оценивал, не создаёт ли пространство скрытого центра вокруг куратора. Раиса Ильинична проверяла журналы доверия. Доктор Савин разговаривал с Тамарой из медицинского корпуса, пришедшей с моими показателями. Евдокия Матвеевна долго стояла в мастерской Веры и задавала вопросы о ночном ремонте машинного узла.

Вера сначала отвечала сухо. Потом, когда поняла, что её действительно спрашивают по делу, ожила.

— Нет, товарищ Крайнова, он не принимал решений выше допуска. Он увидел перекос крепления. Это не обслуживание системы, это базовая инженерная логика. Если человек видит, что деталь не садится из-за неправильного угла, он говорит. Если молчит, потому что в бумаге нет допуска, он не осторожный, а бесполезный.

— Но карта квалификации Воронцова не включала работу с группами Б-7, — сказала Крайнова.

— Карта квалификации иногда не включает здравый смысл, но это не значит, что его надо запретить.

— Кольцова, — тихо сказала Алина.

— Что “Кольцова”? Мужчина, способный ночью держать горячий рукав в узком проходе, имеет право на уважение. Не на жетон автоматически, не на близость, не на поклонение, а на уважение. Если сигнал составлен так, будто он нас околдовал героическим знаком, то сигнал писал человек, который не держал с ним ни рукава, ни темпа, ни риска.

Евдокия Матвеевна неожиданно улыбнулась.

— Вы защищаете куратора или качество труда?

— В данном случае совпало.

— Принято.

Я стоял в дверях мастерской и чувствовал, как Вера, даже не глядя на меня, одним своим раздражением ставит вокруг нас защитный контур. Не романтический. Трудовой. Для неё это было важнее.