Книга Запретный берег, страница 40 – Виола Волконская

И тогда это случилось.

Мы отошли чуть в сторону от основной толпы, пока Демис и Маша спорили о том, стоит ли кормить голубей или это вредно для архитектуры. Миша повернулся ко мне, и улыбка медленно сошла с его лица, уступив место чему-то более глубокому. Он шагнул ближе — не нарушая дистанцию, но сокращая её до того предела, когда воздух между нами начинает вибрировать.

Его рука поднялась и легла мне на талию. Не хватая, не притягивая. Просто… обозначая присутствие. Тепло его ладони сквозь ткань платья обожгло кожу. Я замерла, чувствуя, как дыхание сбивается. Он наклонился, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую ресницу, каждую искорку в глазах. Его взгляд скользнул по моим губам, и в этом движении была такая концентрированная, почти осязаемая жажда, что у меня закружилась голова.

Он хотел поцеловать меня. Это было написано в каждом изгибе его тела, в напряжении плеч, в том, как тихо, почти беззвучно, он выдохнул моё имя.

Но не стал.

Его рука на моей талии чуть сжалась и расслабилась. Он просто поднёс мою руку к своим губам и галантно поцеловал. Затем отпустил меня и отвёл взгляд, словно преодолевая невидимую стену, и сделал крошечный шаг назад. Возвращая дистанцию. Соблюдая мои границы. Даже сейчас. Даже когда оба мы стояли на краю этой пропасти.

— Александрина, — прошептал он, и в его голосе звучала такая смесь нежности и муки, что у меня защипало в груди.

Он не поцеловал, но очень хочет, мы оба хотели. Но этот несостоявшийся поцелуй оказался сильнее любого настоящего. В нём было уважение. В нём было обещание. В нём было признание того, что моё «нет» и моё «подожди» для него важнее собственного желания.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то окончательно рухнуло. Не защита. Не обида. А последняя стена сомнения. Потому что мужчина, который способен остановиться в шаге от того, чего хочет больше всего на свете, ради женщины, которая просила его остановиться, — это не тот человек, которого можно отпустить снова.

Чувства были на пределе. Накал страсти, который мы накапливали днями, достиг точки кипения, но не выплеснулся наружу, а ушёл внутрь, превратившись в раскалённое, тихое знание. Мы оба понимали: следующий шаг будет настоящим. И он будет нашим. Сдержаться в следующий раз лично я не смогу.

— Эй, вы двое! — голос Маши прозвучал как спасательный круг и как досадное прерывание одновременно. — Хватит смотреть друг на друга так, будто вы последние люди на земле! Демис нашёл кафе с нормальным тирамису.

Прежде чем отвернуться, Мишины пальцы на мгновение коснулись моего запястья — мимолётно, почти невесомо. Как печать. Как обещание, что это касание — лишь отсрочка.

Я перевела дух, чувствуя, как щеки горят, а сердце колотится где-то в горле. Посмотрела на Машу, которая сияла довольной, всезнающей улыбкой, и поняла: да, она всё видела. И да, она абсолютно права в своих мыслях.

Мы пошли к кафе. Дистанция между нами снова появилась. Но теперь она была наполнена не ожиданием, а уверенностью. Страсть никуда не делась. Она просто стала тише, глубже и неотвратимее. И я знала: долго она в таком состоянии не пробудет.

Прогулка после кафе превратилась в сладкую агонию. Венеция вечером была совсем иной, чем днём: тени стали гуще, фонари — теплее, а тишина между нами — значительнее. Демис и Маша шли впереди, увлечённо обсуждая какой-то архитектурный казус, а мы с Мишей следовали за ними, соблюдая ту самую дистанцию, которая теперь казалась не барьером, а натянутой струной.