Книга За него ответит она, страница 56 – Таша Эвер

— Ты очень дипломатичен.

— Я сын дипломата, забыла?

Я усмехнулась, но улыбка вышла кривой, горькой. Я убрала руку и обхватила чашку обеими ладонями, будто пытаясь согреться.

— Знаешь, сколько раз я собиралась с ним поговорить? Десятки. Сотни. Я репетирую этот разговор в голове каждую ночь, пока он спит. Я прокручиваю слова, подбираю интонации, представляю его реакцию. Иногда я даже открываю рот, чтобы сказать: «Андрей, нам нужно серьёзно поговорить». И не говорю.

— Почему?

— Потому что у меня есть дочь.

Я замолчала. Мишель не торопил. За окном проехал трамвай, звякнув на повороте.

— Маше десять лет, — продолжила она глухо. — У неё своя комната, свои подружки, школа, к которой она привыкла. У неё есть мама и папа, которые живут вместе, и я смотрю на неё и думаю: какое я имею право разрушать её мир? Какое я имею право говорить ей: «Знаешь, милая, мама встретила другого дядю, и теперь мы будем жить иначе»? Она не поймёт. Она возненавидит меня. Или тебя. Или нас обоих.

— И тогда ты звонишь мне?

— Да. Я звоню тебе, когда больше не могу. Я набираю тебя. Потому что ты единственный, кто слышит. Кто понимает.

Он сжал мои пальцы. Крепко. До лёгкой боли — но это была нужная боль, отрезвляющая.

— Позавчера, — продолжила я, глядя в окно, — у меня была истерика. Прямо дома. Он сказал что-то невинное, какую-то ерунду про ужин, а я вдруг начала орать. Просто орать. Не по делу. Плакала, даже била посуду... Маша была у бабушки, слава богу. Он испугался. Обнял меня, сказал: «Сашуль, ты перерабатываешь, тебе нужно отдохнуть». Он ничего не понял. Он думает, я устаю на работе. А я устаю от того, что мне приходится притворяться его женой.

— Ты спишь с ним? — спросил Мишель прямо.

Я вздрогнула. Но он имел право знать.

— Да. Через силу. Редко. Я закрываю глаза и представляю тебя. Это отвратительно, я знаю. Я чувствую себя предательницей дважды — и по отношению к нему, и по отношению к тебе. Но я не могу отказать. Потому что если я начну отказывать, он начнёт задавать вопросы. И тогда всё рухнет. А я не готова, чтобы всё рухнуло.

Я наконец повернулась и посмотрела Мишелю в глаза. В его взгляде не было злости. Только боль — глубокая, спокойная, как море перед штормом.

— Мишель, я всё время говорю тебе, что уйду. Что завтра, через неделю, через месяц. Я обещаю, а потом ничего не делаю. Я вру тебе. Я вру себе. Ты должен это знать. Я не знаю, хватит ли у меня смелости когда-нибудь сделать этот шаг.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда это знал.

— И ты всё равно со мной?

— Я с тобой, потому что люблю тебя. Не за твои обещания. Не за твои планы. А за тебя — такую, какая ты есть сейчас. Испуганную. Разрывающуюся. Ту, которая бьёт посуду, а потом звонит мне. Я люблю тебя целиком, Alexandrine. И я никуда не уйду. Даже если ты никогда не решишься.

Я закусила губу, чтобы не зарыдать прямо здесь, в пустом ресторане. Получилось плохо. Слёзы всё равно потекли — горячие, злые. Он протянул ей салфетку и улыбнулся уголком губ.

— Знаешь, что я думаю про твою дочь? — спросил он.

— Что?

— Что она умнее, чем ты думаешь. Дети чувствуют ложь. Может быть, она уже сейчас понимает, что мама несчастлива. Может быть, ей нужна не идеальная картинка семьи, а счастливая мама. Подумай об этом.

— Ты говоришь как психотерапевт.