Книга Это захват, Пышка, страница 8 – Ольга Дашкова

Шрамы. Не один, не два их несколько, разные по размеру и по возрасту. Один старый, белесый, поперек тыльной стороны ладони. Другой на запястье, более свежий, еще розоватый. Еще один я увидела когда он переложил ложку в левую руку, на костяшках, как будто что-то острое прошло наискось.

Руки человека, который жил не в кабинете.

Потом он отошел от плиты взять тарелки с полки и я увидела что он чуть прихрамывает. Едва заметно, левой ногой, почти контролирует, но не совсем. Такую походку не подделывают и не демонстрируют, это просто то, что осталось. Постоянное, встроенное.

Не спросила.

Не потому что не хотела знать. Потому что если спрошу, это будет уже не допрос, не обвинительная речь, не пятнадцать лет справедливого гнева. Это будет что-то другое. А я пока не готова к чему-то другому.

Он поставил передо мной тарелку с кашей. Сел напротив со своей, взял ложку. Каша была подгоревшей снизу. Я это видела.

— Есть будешь? — спросил.

Я смотрела на него, на шрамы на руках, на тарелку. На его лицо, спокойное как всегда — невыносимо спокойное, как будто он не украл меня вчера ночью и не сидит сейчас напротив в избе посреди тайги с подгоревшей кашей.

— Я счастлива без тебя, — повторила я. На этот раз тише.

Он посмотрел на меня. Помолчал секунду.

— Знаю.

Взял ложку и начал есть кашу. Подгоревшую кашу, без выражения, методично, как человек, которому важно поесть, а не то как это выглядит.

Я смотрела на него еще секунду, потом взяла свою ложку. Каша была ужасной как моя жизнь. Я съела все.

Глава 4

Кристина, 19 лет

Кто сказал, что на вокзалах романтично? Нет, там не так, в тот год перрон пах мазутом и горячим металлом.

Июль, жара, двенадцать дня. Я стояла в своем лучшем платье, в белом, с мелкими цветами, которое купила специально и которое Глеб видел всего один раз и сказал только «красивое», но именно так, что я потом перебирала это слово еще несколько дней.

Волосы убрала, как он любил, открытая шея ему нравилась, он всегда первым делом касался ее, когда обнимал сзади. Я помнила такие вещи. Все такие вещи. До последней.

Он стоял с рюкзаком и говорил про год, срочная служба, там ничего трудного, год пройдет быстро. Потом вернусь, все будет хорошо. Он умел говорить коротко и весомо, каждое слово отдельно, без лишнего, и я привыкла доверять этой весомости. Глеб не говорил то, во что не верил.

Он верил, я видела. Это потом оказалось самым трудным, то что он искренне верил в год и в это верила я.

Объявили посадку, Глеб взял рюкзак, посмотрел на меня. Взял лицо в ладони обеими руками, я помнила температуру его рук, всегда чуть горячее чем нужно, поцеловал долго и серьезно, как целуют один раз в жизни. Потом сказал: жди. Я кивнула.

Ушел, вместе с другими новобранцами под шум, слезы, прощания. Я смотрела на перрон пока поезд не двинулся, пока вагоны не поплыли мимо, пока последний не исчез за поворотом.

Стояла еще несколько минут в пустом горячем воздухе, держа в руках маленькую бумажку, он сунул в ладонь перед посадкой, номер полевой почты, написанный его угловатым почерком.

Вокруг шли люди, кто-то встречал, кто-то провожал, обычная жизнь обычного перрона. Я не плакала. При людях не умею, это было моим правилом еще с детства, когда мама говорила что лицо это твое личное дело и незачем выставлять его на всеобщее обозрение. Я выучила это правило так хорошо, что соблюдала его даже когда уже не хотела.