Книга Право одной ночи, страница 41 – Кая Вереск

На этот раз я искала не наугад. Я знала, где лежит ежедневник, помнила расположение книжных полок, и потому смогла позволить себе задержаться у старого секретера в углу. Того, что стоял в тени книжных шкафов и который я прежде обходила стороной, торопясь убраться из кабинета до возвращения охраны.

В нижнем ящике, под стопкой старых чертежей, обнаружилась картонная папка, перевязанная выцветшей тесьмой. Пальцы дрожали, пока я развязывала узел, — то ли от страха быть пойманной, то ли от предчувствия, что внутри окажется нечто важное.

Старые, пожелтевшие по краям, судя по одежде и причёскам — снятые лет двадцать назад. На первой — трое молодых мужчин у недостроенного здания, смеющиеся, обнявшие друг друга за плечи с той беззаботной уверенностью, что бывает только в юности.

Я не сразу узнала в самом высоком из них Князя — моложе, без этого холодного взгляда, — но, вглядевшись, различила знакомую линию челюсти.

Рядом с ним, чуть ниже ростом, стоял мужчина, в котором я узнала более молодую версию Павла Сергеевича.

А третьим, по другую сторону, — мой отец. Моложе, счастливее, с тем самым выражением азарта на лице, что я помнила по его последним неделям перед смертью.

Сердце заколотилось так сильно, что я едва расслышала собственное дыхание. Значит, это правда. Не выдумка, не манипуляция отчаявшегося человека, а факт, зафиксированный чёрно-белой плёнкой: они действительно были друзьями. Одной командой. Одной семьёй, как выразился Павел Сергеевич.

Я пролистала оставшиеся фотографии — те же трое в разных местах, на разных стройках, однажды даже за праздничным столом, с поднятыми бокалами, — и с каждым снимком тяжесть в груди становилась невыносимее. Это не оставляло места для сомнений. Если они были так близки, если отец действительно доверял этим людям, — то его смерть не могла быть случайностью. А единственный из троих, кто до сих пор обладал властью, деньгами и мотивом скрывать правду, стоял сейчас передо мной каждое утро с чашкой кофе в руках, целовал меня по ночам, шептал моё фальшивое имя, будто оно что-то значило.

Я сфотографировала снимки, вернула папку на место и вышла из кабинета, с ощущением, будто внутри что-то окончательно оборвалось.

Он виновен — своими руками или чужими, не так уж важно. Отец узнал то, что могло его разоблачить, и поплатился за это жизнью.

Вернулся Князь к вечеру, и я, услышав его шаги в коридоре, застыла у окна своей комнаты, не зная, как встретить его после всего, что случилось накануне и что я обнаружила сегодня.

Он тихо постучал — впервые за всё время, что я жила в этом доме, — и, дождавшись моего короткого «войдите», остановился в дверях, будто не решаясь пройти дальше без моего разрешения.

— Мира, — произнёс он тихо, и в его голосе было что-то, чего я никогда прежде не слышала: неуверенность, почти мольба. — То, что случилось вчера… это была ошибка.

Я молча смотрела на человека, виновного в смерти отца, но извиняющегося лишь за вчерашнюю грубость — будто это было единственное, за что ему стоило просить прощения.

— Я не должен был, — продолжил он, делая шаг ближе. — Не должен был позволять себе срываться на тебе из-за собственного страха.

— Страха чего? — спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала — слишком много всего теперь скрывалось за этим внешним спокойствием.