Книга Право одной ночи, страница 43 – Кая Вереск

Он стащил блузку окончательно, отбросил в сторону, и его ладони легли на мою обнажённую спину — горячие, требовательные, притягивающие ближе. Я выгнулась навстречу, и с моих губ сорвался стон, который я не пыталась сдержать. Сегодня я не хотела сдерживаться.

— Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал он, и его губы скользнули по моей шее, по плечу, по ключице, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Его пальцы нащупали застёжку бюстгальтера и справились с ней за секунду, резко, уверенно, будто он уже знал моё тело наизусть.

Он опустился на колени. Это движение — от высоты его роста до смиренной позы у моих ног — заставило сердце пропустить удар. Его ладони легли на мои колени, мягко, но настойчиво раздвигая их. Юбка задралась сама собой, открывая кружево трусиков, уже влажных.

Губы Князя коснулись внутренней стороны моего бедра — лёгкое, дразнящее прикосновение, от которого мышцы напряглись сами собой. Он целовал дорожку вверх, не торопясь, смакуя каждый миллиметр, и дыхание его становилось всё более горячим, всё более рваным.

Я за прокинула голову, и темнота спальни поплыла перед глазами, теряя очертания. Всё моё существо сосредоточилось в одной точке — там, где его пальцы уже отодвигали влажное кружево в сторону. Первый укол наслаждения был почти невыносим. Его язык — горячий, влажный — прошёлся от входа до клитора, одним медленным, тягучим движением. С губ сорвался всхлип, и я закусила костяшку собственного пальца, лишь бы не закричать.

— Не сдерживайся, — шепнул он, не отрываясь от своего занятия. — Я хочу слышать тебя.

Язык обвёл клитор — раз, другой, третий, описывая круги, пока этот набухший, пульсирующий бутон не превратился в единственную точку вселенной. А потом губы сомкнулись вокруг него, и Князь начал посасывать — мягко, ритмично.

Мои бёдра дёрнулись ему навстречу сами собой. Пальцы вцепились в простыню, комкая дорогой египетский хлопок. Каждое движение его губ, каждый поворот языка отдавались во мне судорогой, поднимающейся откуда-то из глубины живота к горлу, перехватывая дыхание.

Он ввёл в меня палец — средний, длинный, — и я вскрикнула.

— Боже... — выдохнула я, и это прозвучало как молитва.

Добавился второй палец. Растяжение было сладким, почти болезненным, но его губы продолжали работать над клитором, и боль растворялась в удовольствии.

Мои бёдра начали двигаться сами, задавая ритм, насаживаясь на его пальцы, пока с губ не сорвалось то, чего он ждал:

— Пожалуйста... я хочу большего... пожалуйста...

Он поднял голову. Его подбородок блестел от моей влаги, а в глазах плескалось торжество — тёмное, голодное, почти пугающее.

— Большего? — переспросил он, и голос прозвучал низко, с хрипотцой.

— Тебя, — выдохнула я, забыв про гордость, про план, про всё на свете. — Я хочу тебя внутри. Сейчас.

Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня когда-то кровь стыла в жилах, а теперь закипала, — и поднялся. Его движения были плавными, хищными, а взгляд не отпускал моего ни на секунду, пока он расстёгивал ремень, освобождался от брюк, от боксеров.

Его член — твёрдый, возбуждённый, с блестящей от смазки головкой — упёрся мне в живот, когда он навис надо мной. Я почувствовала его вес, его жар, его пульсацию, и внутри всё сжалось в предвкушении.