Книга Право одной ночи, страница 46 – Кая Вереск

Я подошла ближе. Полки были одинаковыми — тёмное дерево, золотое тиснение на корешках, ровные ряды томов, которые, казалось, никто не открывал годами. Я провела ладонью по одной, по второй, по третьей. Никаких зазоров. Никаких скрытых механизмов. Никаких признаков того, что за этими книгами может скрываться что-то ещё.

— За какой именно? — пробормотала я, чувствуя, как нарастает паника.

Я заставила себя выдохнуть и начать заново. Медленно, методично, полка за полкой.

На четвёртой книги стояли иначе. Не так, как на остальных. Их корешки были чуть более потрёпанными, будто их чаще трогали.

Я опустилась на колени перед этой полкой и принялась осматривать каждый том. «Архитектура Петербурга» — старый, выцветший, с золотым тиснением, которое почти стёрлось. Он стоял в самом центре, и, в отличие от соседей, его корешок был слегка выдвинут вперёд.

Я потянула за него. С тихим щелчком секция полки отъехала в сторону.

За ней, вмурованный в стену, темнел сейф. Небольшой, стальной, с электронным замком.

Я встала перед дверцей, чувствуя, как холод металла обжигает пальцы.

Код. Четыре цифры.

Пальцы зависли над клавиатурой, а потом набрали комбинацию — год основания «Элизия», о котором говорил Павел Сергеевич. Но экран мигнул красным. Неверно.

Я смотрела на замок, чувствуя, как внутри поднимается липкая, холодная паника. Орлов сказал — год основания «Элизия». Я запомнила это точно. Но замок не принял код. Значит, либо он ошибся, либо за эти годы код сменили.

— Соберись, — прошептала я вслух, и звук собственного голоса в пустом кабинете прозвучал чужим, неестественно громким. — Просто подумай.

Я прижала ладони к вискам, пытаясь унять дрожь и заставить мозг работать. Четыре цифры. Что бы выбрал он?

Дата рождения? Я не знала её. Мы ни разу не говорили об этом — он вообще редко говорил о себе, а я не спрашивала, поглощённая своей миссией. Теперь это казалось чудовищным упущением.

Дата смерти отца? Пальцы зависли над клавиатурой. Я помнила этот день слишком хорошо — он впечатался в память, как шрам. Но станет ли Князь использовать дату смерти друга как код от сейфа? Слишком цинично. Слишком жестоко. Хотя... он хранил его фотографию в бумажнике. Может, это не цинизм. Может, это память.

Я набрала четыре цифры. Красный.

— Чёрт, — выдохнула я.

Паника накатывала волнами — то отступала, оставляя после себя холодную, звенящую пустоту, то возвращалась с новой силой, сжимая горло так, что становилось трудно дышать.

— Думай, — приказала я себе. — Что для него важно?

Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо. Не то, каким оно было в первую ночь — холодное, изучающее, как у хищника, — а другое. То, что я видела в приюте для животных, когда он гладил пантеру. То, что появлялось всякий раз, когда он говорил о Соне.

Соня.

Единственный человек, о котором он говорил с настоящей, неприкрытой нежностью. Единственный, ради кого он, кажется, был готов на всё. Я вспомнила наш разговор за завтраком — он упомянул, что Соня младше его на двадцать лет, что родители не планировали, но не пожалели ни на секунду.

Две тысячи шестой. Ей семнадцать. Значит, она родилась в две тысячи шестом.

Я набрала четыре цифры — и замерла, боясь дышать.

Замок щёлкнул.

Дверца приоткрылась.

Я выдохнула — резко, судорожно, — и на мгновение прижалась лбом к холодному металлу. Получилось. Получилось.