Книга Хозяин Деревни, страница 48 – Рина Беж

И в этой своей потребности быть такой, как он хочет, я не ломаю себя. Я заново перерождаюсь.

Я вижу смысл. Смысл жить дальше, а не загибаться в агонии и самокопании.

Не представляю, что было бы, останься в этот период одна. Ведь я практически сдалась. Столь долго преодолевавший невзгоды и тяготы жизни оловянный солдатик почти сломался. Почти.

Альберт протянул руку помощи. Окружил теплом и заботой.

Вдохнул в меня силы. Стал моим аккумулятором.

Тем, кто меня толкает просыпаться, жить, радоваться, чуть-чуть мечтать.

— Альберт… — произношу на грани слышимости, — Аль-берт…

Имя обжигает губы. И я их облизываю. А затем подаюсь ближе к стеклу, выдыхаю на него теплый воздух… и в запотевшем пятнышке рисую сердечко.

Маленькое. Неказистое, как я сама.

Господи, мне двадцать семь. Я давно не наивная девчонка. Взрослая самостоятельная тетка. Но разве это причина не мечтать? Причина не верить в сказку? В сказку, где я могу нравиться такому сильному, смелому и бесконечно заботливому человеку, как Гольдман.

Можно ли влюбиться за неделю?

А за пять дней?

А за три?

А разве есть норма? Утвержденные кем-то свыше стандарты?

Нет.

Каждый судит в меру своей испорченности… или в меру своего здравомыслия. Как говорится, кому что ближе.

Я руководствуюсь мерой своей сумасшедшинки.

Хмыкаю и мотаю головой.

Иногда мне кажется, что я не выжила в том лесу… не нашла дороги обратно… заплутала и погибла… или так и замерзла у того дерева, рядом с которым уснула… а бабушка приходила не чтобы меня разбудить, а чтобы позвать с собой… на небо…

Но потом Альберт касается меня, протягивает свою теплую руку, дарит светлую улыбку, обнимает, притягивая к себе под бок, когда я в очередной раз нарушаю тишину спящего дома воплями ужаса, разрывающего душу в клочья…

И я дышу. Осознаю, что живу. Живу по-настоящему. Я чувствую, как никогда прежде. С ним всё по-другому.

Так разве могла я в него не влюбиться? В того, кто сделал для меня столь много. Кто заменил собой всё важное, что было в жизни до него. Кто дал почувствовать собственную значимость и особенность.

— Аль-берт…

Смотрю, как постепенно истаивает теплый след моего дыхания на холодном стекле, а сердечко становится еле заметным, и усмехаюсь, прикрывая глаза.

Вспоминается вечер в гостиной и то, как Гольдман делал мне укол в ягодицу.

Это было жутко… жутко неловко. Это было жарко… жарко до вспотевших подмышек. Это было стыдно. Ведь он сказал мне оголиться и лечь.

Я выполнила.

Сказал не напрягать попу.

Закусила губу до жгучей боли, но сделала. Ослушаться? Нет… не его.

А он… он еще и коснулся, чтобы убедиться в моей готовности, и только после применил спиртовую салфетку.

Почувствовала ли я иголку, вошедшую под кожу? Нет.

Я ощутила лишь чуть шероховатые подушечки его пальцев, заботливо поглаживающие тело. Уловила улыбку в голосе, хрипло порадовавшем, что «уже всё!». И взвилась стрелой, когда ягодицу опалило жаром его дыхания, а через секунду теплые губы звонко чмокнули в то самое место.

В то самое. Место. Его. Губы.

Думала сгорю со стыда. Так щеки полыхали.

Но это было только начало. Эмоциональные качели сегодняшнего вечера лишь набирали обороты. Постепенно. Порой замедляясь и спадая до нуля, а потом вновь устремляясь вверх.

Так, пока пили кофе, Альберт рассказал, что к Серафиме сюрпризом нагрянули дети, решившие отмечать новый год не у себя в Пскове, а в Казани у друзей. Вот и заскочили к матери по пути. На сутки, чтобы подарки подарить да внуков показать.