Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 32 – Аглая Северская

— Потому что Игорь рассчитывал, что вы не будете задавать этот вопрос, — сказала она ровно.

Тишина. За окном пошел мелкий снег — впервые в этом году Марина заметила его ещё по дороге. Снег падал тихо, без наклона, ложился на грязный московский асфальт и таял не продуманную внешность.

— Что мне нужно сделать? — спросила Марина.

— Ничего не предпринимать без меня. Если Игорь или кто-то от его имени выйдет на связь по поводу квартиры — сразу мне. — Пауза. — И Громову.

— функциональные.

Светлана Юрьевна закрыла ручку. Сняла очки, крышку на стол. Это был жест, который Марина уже знала — значило, что официальная часть кончилась, теперь будет человеческая.

— Марина Андреевна, — сказала она, — вы держитесь хорошо. Я работаю с людьми, похожими на давно установленные. Многие на вашем месте уже несколько раз сделали что-нибудь... контрпродуктивное. Вы не делаете.

— Я просто делаю то, что вы говорите.

— Не только. — Адвокат смотрела на нее прямо. — Вы думаете. Это важно.

Марина не нашла, что ответить. Просто произошло.

На улице снег стал гуще.

Марина шла к метро и думала о квартире на Садовой. Она никогда там не была — знала адрес, один раз проезжала мимо, видела дом. Хороший дом, дореволюционный, в тихом переулке. Девятнадцать миллионов.

Три года она была собственником этой квартиры и ни разу не зашла внутрь.

Это было странным — не в юридическом смысле, в человеческом. Там была ее квартира. Там была чужая квартира с ее именем на бумаге. Разница огромна, и она не соответствовала этому три года, потому что не думала об этом, потому что доверяла, потому что Игорь как лучше знал.

Снег таял на асфальте сразу. Не забеременел.

Марина Думала о Захарове, который звонил и говорил о союзниках. Думала о квартире с ее именем. Думала о том, что Игорь выстроил что-то очень аккуратно — она была в центре и при этом совершенно снаружи, видна и невидна одновременно.

Жена. функция. Подпись в документах.

Злости не было. Это ее немного удивило — она ждала зла, готовилась к ней, и вместо этого было что-то холодное и ясное. Как воздух в камнях. Неприятный, но прозрачный.

В метро ей достался телефон. Посмотрела на номер Громова — не нажала, просто посмотрела. Светлана Юрьевна сказала, что она сама передаёт информацию. Незачем звонить.

Незачем.

Она убрала телефон.

Дома она не хотела стеллажу — впервые за много дней. Сняла пальто, сапоги, прошла на кухню, поставила чайник. Встала в окно.

За окном снег всё шёл — медленный, нерешительный, московский. Двор был серым и тихим. Кто-то выгуливал собаку в дальнем подъезде — сжавшуюся, рыжую, которая радостно трусила по первому снегу и тыкалась носом в каждую ещё не запорошенную лужу.

Марина смотрела на собаку и думала, что вот это — настоящее. Собака, которой интересен снег. Лужи. Запахи. Всё остальное — документы, квартиры, схемы — этого нет. Это бумага. Бумага приходит и уходит.

Собака убежала за угол. Двор опустел.

Чайник закипел. Марина налила, взяла чашку, обхватила ладонями — и поняла, что делает это опять. Снова этот жест. Она улыбнулась себе — тихо, без свидетелей, немного смущенно.

Всё-таки думала о нём.

Нет — не думала. Просто он был — как фоновый звук, который замечаешь, только когда становится тихо. Его не было на этой кухне, не было в этой квартире, он вообще нигде не был, кроме как в деле и в паузах телефонного разговора. Но что-то от него осталось. Создавалось впечатление, что есть человек, который звонил в любое время — и это не было вежливостью.