На кухне воцарилась тяжелая, удушливая тишина, пахнущая дорогим мужским
одеколоном Макара и жареным луком.
— Мам… — тихо позвала Вера, на глазах у нее заблестели слезы. — Почему папа так
кричал? Я боюсь…
— Всё хорошо, маленькая моя, — я подошла к дочери, обняла ее за худенькие плечи
и прижала к себе. — Папа просто очень устал на работе, перенервничал. Иди к себе
в комнату, разложи учебники. Я сейчас приду, и мы разберем твои дроби.
Дочь послушно кивнула, шмыгнула носом и побежала наверх.
Я осталась одна на кухне. Выключила плиту, сдвинула кастрюлю с супом на холодную
конфорку. Руки мои были ледяными, но внутри горел ровный, чистый огонь. Пазл
сошелся окончательно. Макар вел себя как классический изменник — агрессивный,
нападающий на близких при малейшем подозрении, пытающийся сделать виноватыми
всех вокруг, чтобы заглушить голос собственной совести.
На лестнице послышались негромкие шаги. Я обернулась.
Антон спустился вниз, остановился у кухонного стола. Его лицо казалось
удивительно взрослым, в темных глазах застыла какая-то глубокая, недетская
печаль. Он посмотрел на меня, затем на закрытую входную дверь, за которой на
улице глухо рокотал мотор уезжающего пикапа Макара.
Сын подошел ближе, почти вплотную. Посмотрел мне прямо в глаза и тихо, так,
чтобы Вера наверху не услышала, произнес:
— Мам… А папа точно на собрание пошел?
Я замерла, сжав пальцами край кухонного полотенца.
— О чем ты, Антоша? Конечно, на собрание. Вера ведь говорила…
— Мам, не надо, — тихо перебил меня сын, и в его голосе прозвучала такая
бесконечная усталость, что у меня сжалось сердце. — Я же не маленький. Я всё
вижу. И то, как вы молчите третьи сутки, и то, как папа у зеркала крутится. У
Веры в классе новая классная руководительница появилась. Нам пацаны в школе
рассказывали — молодая, красивая, из города приехала. Ольга Сергеевна. Папа к
ней пошел, да?
Я смотрела на сына и понимала, что врать ему бессмысленно. Дети чувствуют ложь
гораздо острее, чем взрослые. Они видят трещины в семье задолго до того, как дом
начинает рушиться.
Я медленно опустила голову, с трудом сдерживая подступившие к глазам слезы.
Антон вздохнул, сделал шаг вперед и крепко, по-мужски обнял меня за плечи,
прижимая к своей груди. Его руки были теплыми и сильными.
— Ничего, мам, — тихо прошептал он мне в волосы. — Мы справимся. Я с тобой.
Слышишь? Мы справимся.
(от лица Макара)
Дворники пикапа с надрывным визгом размазывали по лобовому стеклу липкую ледяную
кашу. Печка в салоне ревела на полную мощность, обдавая мое лицо сухим, горячим
воздухом, но внутри меня всё еще потряхивало от злости.
«Парадный папа… На куртку чистую не раскошелится… Сговорились они там, что ли?»
Я с силой сжал кожаную оплетку руля. Зубы сами собой сжались до скрипа. Антон,
щенок неблагодарный, совсем от рук отбился. Позволяет себе рот открывать, отца
судить! И Лиза туда же — вместо того чтобы пацана на место поставить,
поддакивает ему, глазами своими вечно уставшими сверкает.
Я бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. На меня смотрел крепкий,
подтянутый мужчина сорок шести лет. Да, в бороде поблескивала седина, но морщины
у глаз только придавали солидности. Я не выглядел на свои года. Я следил за
собой. В отличие от Лизы, которая в свои сорок пять превратилась в тень самой
себя.
