Федор заглушил мотор. В кабине сразу стало тихо, только ветер со свистом трепал
брезентовый тент кузова.
— Ну, приехали, Дмитриевна, — тихо произнес Федор, поворачиваясь ко мне. Его
суровое лицо смягчилось. — Ты погоди, не выходи пока. Я замок собью и посмотрю,
что там внутри.
Он вылез из кабины, достал из-под сиденья тяжелую монтировку и направился к
калитке. Через минуту в сыром воздухе раздался резкий, сухой скрежет металла —
старый замок не выдержал напора и с глухим стуком упал в пожухлую траву. Федор
толкнул калитку. Она поддалась с протяжным, жалобным скрипом, открывая узкую,
заросшую бурьяном тропинку к крыльцу.
Мы разгружали машину молча, слаженно и быстро. Федор наотрез отказался от моей
помощи с тяжелым дубовым комодом. Они с Антоном, кряхтя и переговариваясь
вполголоса, бережно занесли его в узкие сени, а затем и в комнату, пахнувшую
вековой пылью, сушеной полынью и холодной глиной. Мы с Верой таскали коробки с
книгами и сумки с одеждой.
Когда последняя коробка оказалась в доме, Федор остановился на пороге, вытирая
пот со лба рукавом куртки.
— Ну вот и всё, Дмитриевна. Проводку я проверил — свет есть, счетчик крутит,
вчера электрик из сельсовета подключил, как ты просила. Дрова в дровянике сухие,
я проверил, на первое время хватит. Завтра я тебе еще телегу березовых привезу,
поколю сам. Не переживай. Стены тут крепкие, дубовые, просто дом застоялся без
хозяина. Отогреешь — задышит.
— Спасибо тебе, Федя, — я протянула ему руку, чувствуя, как к горлу подступает
горячий ком благодарности. — Я не знаю, что бы без тебя делала. Сколько я тебе
должна за машину?
Федор нахмурился, его лицо сделалось суровым. Он мягко, но настойчиво оттолкнул
мою руку с зажатыми в ней купюрами.
— Перестань, Лиза. Обидеть меня хочешь? Ты моих детей от ангины два раза
спасала, жене моей давление подбирала, когда районные врачи руками разводили.
Какие деньги? Живите спокойно. Если что нужно будет — ремонт какой или мужская
сила — Антоху ко мне присылай, я помогу.
Он пожал руку Антону, потрепал по плечу Веру и вышел, тихо прикрыв за собой
тяжелую дверь. Через минуту за окном взревел мотор «ГАЗели», и звук уезжающей
машины медленно растаял в тумане, оставляя нас один на один с нашей новой
реальностью.
В доме было ледяно. Сырой, тяжелый холод казался осязаемым, он пробирался под
куртку, заставляя Веру мелко дрожать. Дочь сидела на одной из коробок, поджав
ноги в резиновых сапогах и крепко обнимая своего одноглазого мишку. В тусклом
свете одинокой пыльной лампочки, свисавшей со старого бревенчатого потолка, изба
казалась чужой и неуютной. В углу белела старая русская печь с закопченной
чугунной плитой, на окнах висели серые от пыли занавески, а в углу, под божницей
с потемневшим окладом иконы, стоял круглый деревянный стол.
— Холодно как… — тихо прошептала Вера, шмыгая носом. — Мам, мы тут не замерзнем?
— Не замерзнем, маленькая, — я подошла к ней, поцеловала в холодный лоб. —
Сейчас печку растопим, и станет тепло. Антон, поможешь с дровами?
— Я сам, мам, — твердо ответил сын.
Он накинул куртку, вышел в сени и вернулся через пару минут, неся в охапке сухие
березовые поленья и охапку сухой бересты. Его лицо было серьезным,
сосредоточенным. Он опустился на колени перед печной заслонкой, выгреб старую
золу железной лопаткой, аккуратно сложил дрова колодцем, поджег бересту и закрыл
дверцу.
