Внутри меня, прямо под сердцем, словно лопнула тонкая ледяная струна,
отозвавшись внезапной, сладкой дрожью. Пальцы мои на секунду замерли, удерживая
марлевый тампон на его коже.
— Всё, — прошептала я, поспешно опуская глаза и возвращаясь к работе. — Сейчас
наложу швы… Точнее, стяну пластырем, рана рваная, зашивать в таких условиях
нельзя. Завтра придете ко мне в амбулаторию, я сделаю прививку от столбняка. Это
обязательно, Давид. Обещаете?
— Обещаю, — тихо ответил он.
Я аккуратно наложила стерильную повязку, зафиксировала ее эластичным бинтом.
Наши руки на секунду соприкоснулись — его большая, горячая ладонь накрыла мои
пальцы, словно благодаря за помощь. Это короткое соприкосновение отозвалось во
всем моем теле горячей, электрической волной.
Я поспешно убрала инструменты в чемоданчик, чувствуя, как щеки заливает глухой,
девичий румянец.
— Ну вот и всё. Спасибо вам еще раз, Давид. Вы нас буквально спасли сегодня.
Давид поднялся, натянул свою влажную штормовку, бережно прижимая перевязанную
руку к телу. Посмотрел на подпорку, затем на меня и тихо произнес:
— Спасать тех, кто этого достоин — не труд, Елизавета Дмитриевна. Спокойной
ночи. Завтра я приду, как обещал.
Он забрал свой ящик с инструментами и тихо вышел, растворяясь в ночной снежной
метели. А я осталась стоять у стола, прижимая ладони к пылающим щекам. В доме
было тепло, печь весело гудела, но мое сердце билось так часто и шумно, словно я
только что пробежала несколько километров под ледяным дождем. И этот бег мне
впервые за долгое время очень нравился.
(от лица Давида)
Рука под плотной повязкой ныла глухо, в такт биению сердца. Я зашел в свой дом,
запер за собой тяжелую дубовую дверь и прислонился спиной к косяку, глубоко
вдыхая прохладный сухой воздух прихожей.
В доме пахло сухим деревом, олифой и едва уловимо — сосновым дымом от камина. Я
стянул мокрую, отяжелевшую от снега штормовку, бросил её на вешалку. Закатал
рукав серого свитера, разглядывая аккуратный, белый медицинский бинт на
предплечье. Работа была сделана безупречно. Повязка сидела плотно, не стягивая
кожу, но и не давая крови просочиться наружу.
Я поднес руку к лицу. От бинта всё еще пахло антисептиком, чистотой и едва
уловимым, тонким ароматом лесных трав. Ее запахом.
Елизавета.
Я закрыл глаза, и перед моим мысленным взором снова возникло ее лицо в тусклом
свете настольной лампы. Тонкие, правильные черты, упрямый подбородок и глаза —
огромные, карие, глубокие, в которых застыла гремучая смесь из смертельной
усталости, затаенной боли и невероятной, стальной гордости. Когда она держала
мою ладонь своими прохладными, мягкими пальцами, обрабатывая рану, внутри меня
словно провернулся заржавевший замок. Я давно не чувствовал этого — простого,
чистого тепла человеческих рук. Рук, которые лечат, а не пытаются ухватить твой
бумажник.
Я прошел в гостиную, бросил несколько поленьев в камин. Пламя жадно лизнуло
березовую кору, наполняя комнату мягким, дрожащим светом. Мой дом снаружи
казался обычной, неприметной сельской усадьбой, но внутри всё было сделано на
совесть. Качественная мебель, хорошая сантехника, мощный генератор в подвале. Я
мог позволить себе любой комфорт.
Потому что я не был простым строителем на пенсии, каким меня считали в Красном
Яре.
