Я сжал фотографию в кулаке. На повязке на руке снова проступила легкая боль,
напоминая о прикосновении ее прохладных пальцев.
Я верну Лизе веру в себя. Помогу ей отстроиться, встать на ноги, снова
расправить плечи и заулыбаться так же, как на этой старой фотографии. Но
улыбаться она будет уже не ему.
А Макар Калинин очень скоро поймет, чего стоила его «ломовая лошадь» и как
быстро рушится его луковое королевство без ее аналитического ума и поддержки. Я
лично позабочусь о том, чтобы его банкротство стало быстрым и очень
поучительным.
Я аккуратно положил фотографию на каминную полку, рядом со старыми часами.
Посмотрел на огонь, весело играющий на березовых поленьях. На душе впервые за
последние полгода было спокойно и ясно. Моя настоящая работа в Красном Яру
только начиналась. И эта работа мне очень нравилась.
Субботнее утро вопреки прогнозам выдалось тихим и морозным. Снежная буря,
терзавшая Красный Яр всю ночь, утихла, оставив после себя чистые, сверкающие на
первом несмелом солнце сугробы. В нашей маленькой избе было тепло. Мощный
сосновый столб, установленный Давидом, надежно подпирал потолочную балку,
наполняя комнату густым, смолистым ароматом согретой хвои.
С самого утра во дворе кипела работа. Федор Маркин, как и обещал, привез целую
телегу березовых дров. Я видела из окна кухни, как они с Антоном дружно
разгружали их, перекидывая поленья в дровяник. Антон работал усердно, его лицо
раскраснелось от мороза, и в его движениях уже не было вчерашней унылой вялости.
Совет бабы Агафьи сработал — парень чувствовал себя нужным.
Я решила приготовить сытный, праздничный по нашим нынешним меркам обед. На плите
в большой эмалированной кастрюле томился густой, наваристый борщ. В воздухе плыл
потрясающий, уютный аромат пассерованной свеклы, чеснока, лаврового листа и
специй. Этот запах домашней еды окончательно вытеснил из углов затхлый дух
заброшенного дома, возвращая нам ощущение тепла и покоя.
Около двенадцати дня в сени постучали. Сердце мое непроизвольно сделало
короткий, радостный кувырок.
— Да, войдите! — крикнула я, торопливо вытирая руки полотенцем.
Дверь открылась, и на пороге появился Давид. На нем был простой темно-серый
свитер крупной вязки с высоким горлом и плотные джинсы. На плечи наброшена
легкая рабочая куртка. Свежевыбритый, пахнущий морозным воздухом и мылом, он
казался удивительно ладным и сильным.
— Здравствуйте, Елизавета Дмитриевна. Пришел на перевязку, как обещал, — он
улыбнулся одними глазами, и в глубине его серых зрачков промелькнули теплые
искорки.
— Здравствуйте, Давид. Проходите, раздевайтесь, — я засуетилась, освобождая край
стола. — Как рука? Не болела ночью?
— Почти нет. Вы — отличный хирург, — он аккуратно снял куртку, повесил ее на
гвоздь у двери и прошел к столу.
Я достала свой медицинский чемоданчик, разложила стерильные бинты и антисептик.
— Садитесь сюда, к свету.
Давид послушно сел, положив руку на стол. Я опустилась рядом. Мои пальцы
аккуратно срезали вчерашний бинт. Я старалась действовать максимально бережно,
но когда пластырь потянул кожу, Давид лишь слегка напрягся. Рана выглядела на
удивление хорошо — края не опухли, покраснения не было, антисептик вчера
сработал идеально.
— Всё заживает отлично, воспаления нет, — констатировала я, обрабатывая кожу
вокруг пореза свежим раствором. — Сегодня наложим легкую повязку, чтобы рана
дышала. Но от прививки против столбняка в амбулатории в понедельник я вас всё
равно не освобождаю.
